— Волк, — сказал Джек.

Оглушительный вой раздался сверху: Волк поднимался по склону оврага.

— Будь осторожен, — закончил Джек, зная, что Волк уже не слышит его, а если бы даже и услышал, то все равно бы не понял.

Немного погодя вой повторился — вой животного, отпущенного на свободу… а может, обнаружившего себя в клетке. Джек не мог понять. Дикий, печальный и странно красивый плач Волка взлетал в небо, к лунному свету. Джек не замечал, что он дрожит, до тех пор, пока не прижал руки к груди и не почувствовал, как они трясутся. Сердце бешено колотилось.

Плач таял, удалялся. Волк бежал за луной.

Три дня и три ночи Волк провел в непрерывных поисках пищи. Он спал от захода луны до позднего вечера в норе, обнаруженной им под стволом упавшего дуба. Конечно же, Волк не чувствовал себя заключенным, как считал Джек. Роща оказалась густой и полной обычной для волков еды. Мыши, зайцы, коты, собаки, белки — все это он нашел без труда. Он блуждал среди деревьев и ел больше чем достаточно для того, чтобы продержаться до следующего превращения.

Но Волк следовал за луной, и он не мог долго удерживать себя в лесу, куда он отправился в первую ночь. Луна тянула его за собой через фермы и пастбища, мимо одиноких домов на окраинах городов, по строящимся дорогам, где бульдозеры и паровые катки замерли, как спящие динозавры. Половину всей информации он получал из запахов, и не лишним будет сказать, что нюх Волка, и без того всегда острый, теперь достиг полного совершенства. Он не только чувствовал запах курятника, полного цыплят, и различал его среди запахов свиней, коров и лошадей на той же ферме. Это было элементарно. Он ЧУЯЛ, как двигаются эти цыплята, чуял, что у одной из свиней болит нога, а у одной из коров в хлеву повреждено вымя.

В этом мире (а разве не луна ЭТОГО мира вела его за собой?) больше не было зловония химических соединений и смерти. Вместе с воздухом он вдыхал то, что напоминало ему о сладости и мощи земли, оставшейся в Долинах. Даже когда он проходил мимо человеческих жилищ, даже когда он убивал какую-нибудь собачонку и превращал ее в груду обглоданных костей, он ощущал журчание холодных ручьев глубоко под землей и яркий белый снег на вершинах гор где-то на Дальнем Западе. Все здесь казалось светлым и прекрасным перерожденному Волку, и он понимал, что, если он убьет хоть одного человека, он будет проклят.

Он не убивал людей.

Возможно, отчасти потому, что их не встречал. За три дня пребывания волком Волк убивал и пожирал всех представителей других форм жизни, обнаруженных им в восточной Индиане, включая даже одного скунса и целое семейство рысей, живших в известковой пещере у подножия холма. В первую ночь он поймал летевшую неосторожно низко летучую мышь, откусил ей голову, а остальное проглотил не жуя. Десятки котов прошли через его глотку, сотни собак. С диким восторгом он перемалывал каждую свинью или корову, попавшуюся ему на пути.

Но дважды Волк чувствовал, как что-то непонятное запрещает ему убивать свою жертву, и это помогало ему чувствовать домом тот мир, в котором он сейчас находился. Все дело было в месте — не в каких-то там абстрактных понятиях, — а внешне места мало чем отличались друг от друга. Одно было участком леса, где он гнался за зайцем, другое — задним двором фермерского дома, где хозяйская собака сидела на цепи перед своей конурой. Как только он ставил лапу на эти земли, его шерсть вставала дыбом и мелкая дрожь пробегала по позвоночнику. Это были священные земли, а в священных землях Волк не мог убивать. Не мог, и все. Как и все священные земли, они были выделены среди других очень-очень давно, так давно, что слово «древние» было вполне к ним применимо — это слово в большей или меньшей степени дает нам представление об огромном временном пространстве, которое чувствовал Волк на заднем дворе фермы или на маленьком участке леса, о плотной череде лет, спрессованных в единое целое в маленьком, наполненном живой энергией месте. Волк обходил эти земли стороной и направлялся куда-нибудь еще. Как и крылатые люди, которых Джек видел в Долинах, Волк жил среди таинственности и был привычен к такого рода вещам.

И он не забывал обещания, данного Джеку Сойеру.

В закрытом сарае все свойства характера и сознания Джека небывало обострились.

Некоторые из них он обнаружил только сейчас.

Единственным предметом мебели в сарае являлась деревянная скамейка, единственным развлечением — журналы почти десятилетней давности. Но он даже не мог по-настоящему заняться чтением. В сарае не было окон, и только когда первые лучи восходящего солнца пробивались в пространство под дверью, он с трудом мог рассмотреть картинки и фотографии. Слова же сливались в сплошные серые полосы. Джек не мог себе представить, как он сможет выдержать здесь целых три дня. Он подошел к скамейке, при этом больно ударившись об нее коленкой, сел и задумался.

Первое, что он обнаружил, — время внутри сарая течет совсем не так, как снаружи. За стенами секунды летели быстро, складываясь в минуты, которые, в свою очередь, складывались в часы. Целые дни незаметно пролетали мимо, целые недели. Здесь же секунды практически отказывались двигаться — они превращались в чудовищные секунды. В резиновые секунды. Снаружи вполне мог пролететь час, пока в сарае проползали, спотыкаясь и падая, пять секунд.

Второе — что мысли о медлительности времени только усугубляют положение. Как только он начал следить за секундами, они совершенно отказались двигаться. Тогда он решил хоть как-то отвлечься, иначе ему ни за что не пережить эти три дня. Медленно переступая и считая свои шаги, он выяснил, что сарай имеет девять футов длины и семь футов ширины. По крайней мере у него достаточно места, чтобы ночью вытянуться во всю длину.