Солнце пьяно жмурилось, метая лучи. Клонилось к закату.

— Эх, Ниночка, — вздыхал дядя Ваня. — Я вот все смотрю на тебя да деток своих вспоминаю. Дочка у меня такая, как ты, в России на Брянщине осталась. И два сыночка. И жена. Устиньюшка. Все думаю, как они там? Живы ли?

Нина понимающе кивала. И ей нетерпелось поскорее в Козарь, узнать, что там с братьями.

— Ну ничего! — подбадривал себя и Нину дядя Ваня. — Недолго уже ждать осталось. Скоро, скоро победа будет за нами. Скоро, Ниночка. В Россию поедем.

Украинки зашли шумной гурьбой. Смехом своим развеяли светлую, ностальгическую меланхолию дяди Вани.

— Что это вы приуныли? — с вызовом сверкнула Валя зрачками-вишнями. — Скоро войны конец, а вы грустите!

Валентина перевела взгляд на стол и заметила фляжку и пустую стопку:

— О, да у вас здесь и выпить есть.

Девушки обступили стол, загремели стопками.

— А ты что не пьешь? — Валя опрокинула вторую стопку, и острый взгляд хохлушки остановился на Нине. Она стояла у окна и с интересом наблюдала за суетой вокруг стола.

— Иди-ка сюда, — строго, как учительница в школе, поманила Валя.

Нина подошла к столу.

Валя налила стопку и ей.

Нина осторожно поднесла емкость к губам.

В нос ударил острый запах спирта.

Девушка поставила стопку на стол.

— Не хочу.

— Ты сначала попробуй, а потом говори: «Не хочу».

— Хотите пить — пейте, а девчонку спаивать нечего, — стрельнул глазами в Валентину дядя Ваня. — Мала еще спирт стопками пить.

— Ой, дядя Ваня, — начала было Валентина и махнула рукой. — Ну вас!

Валентина быстро захмелела, расплылась пышной грудью по столу. Подперла подбородок руками и затянула свою любимую:

— Распряга-айте, хлопцы, кони.

Подруги подхватили песню.

О Нине забыли. Летние легкие сумерки обернулись неожиданно густым мраком, и она собралась было незаметно подняться наверх и лечь спать, как за окном раздался конский топот, а вскоре послышались мужские голоса.

— Эй, кто есть в доме, открывайте, — забарабанили в дверь.

— Как спирт на столе, так гости на порог, — притворно проворчала Валентина и, неожиданно легко вспорхнув из-за стола, поспешила к двери.

В комнату ввалилось человек пятнадцать в черных пилотках, отличавших кавалеристов.

За длинным дубовым столом сразу стало весело и тесно.

Самая хозяйственная из подруг Людмила быстро нарезала сала и хлеба. Нож только мелькал в ее ловких руках.

— О, да здесь и выпить есть, — потер рука об руку высокий наездник не старше тридцати, но с сединой на висках.

— А какие красавицы, — многозначительно посмотрел на Валентину рыжий офицер лет сорока.

Нина стояла у окна, раздумывая, идти все-таки наверх или сесть за стол.

Спать как-то сразу расхотелось.

Ещё раз девушка рассеянно обвела глазами длинный деревянный стол и спотыкнулась о жгучий взгляд, жадно сопровождавший каждое её движение.

Такие глаза, жаркие, как июльская ночь, как будто живущие на лице какой-то особой жизнью, могут быть только у цыган. В их бездне и звон гитары, и дым костра, и ржание коней в черной ночи с рассыпанными по небу крупными-крупными звездами, и беспредельная свобода, и безысходная тоска, мятущаяся между небом и землей.

Обжигающий взгляд встретился с рассеянным взглядом девушки.

— Садись со мной в карты играть, — молодой цыган, сверкая глазами, достал из-за пазухи засаленную, видавшую виды на войне колоду.

Увидев карты, к цыгану подсел пожилой кавалерист.

Цыган принялся сосредоточенно метать карты.

— Раздавай и мне, сынок, — опустился на стул рядом с Ниной дядя Ваня.

Несколько секунд цыган пристально изучал свои шесть карт, оценивающе обвел своими черными-пречерными глазищами всю четверку, задержав взгляд на Нине.

Цыган играл азартно, глаза его сверкали то угрожающе, то страстно.

Нина время от времени случайно ловили на себе этот взгляд, который, как вор, хочет забраться в самую душу.

В «дураках» остался дядя Ваня. Вдобавок ко всему пожилой кавалерист наградил его двумя шестерками-погонами.

Цыган принялся раздавать карты по новой и снова будто невзначай обжег девушку своим взглядом, в котором, казалось, металось черное пламя.

В основании колоды лежал червенный туз. Червенный король достался Нине, но от беспокойного взгляда цыгана, в котором сквозило что-то неприятное, у девушки, совершено пропало желание играть.