— Она тоже застрелилась?

— Она? — Саныч прекратил махать пальто и бросил одежду на место. — Нет, отравилась. Она актрисой была. Известной. Её карьера в своё время резко вверх взлетела. Поклонники, автографы… А когда мы с ней встретились, всё сразу прекратилось, — и опять в глазах мужчины появился тот самый оттенок. — Зато мои дела в гору пошли, — немного помолчал. — Она в меня влюблена была. Роскошная женщина.

— А ты в неё?

— Не знаю. Сейчас не знаю. Она до меня с известным спортсменом познакомилась. В общем, та же история.

— Самоубийство?

— Я этого спортсмена тоже хорошо знал, — Саныч словно не услышал мой вопрос. — До неё ещё. Его из неизвестного провинциального клуба вдруг сразу в сборную пригласили. Чудо…

— Тебе актриса эта многое рассказывала? Ну, ты сегодня фразу произнёс, что, мол, потому мне многое рассказываешь, что тебе тоже многое рассказали, и всё пригодилось. Так это она?

— Она, конечно, тоже кое-что знала, но, по большому счёту, как любая актриса, сама не разбирала, где в её словах правда, где вымысел. Нет. Ещё один человек был. Позже гораздо.

— Из той же серии?

— Из нашей серии, — у меня даже иней на спине появился, так он произнёс эту фразу. — Но я о нём ничего со времени нашей последней встречи не слышал. Искал, используя все свои каналы, всё бесполезно. Не знаю, жив он сейчас или нет?

— У тебя его фото было?

— Фото? Нет, фотокарточки — это, видимо, новшество, специально для тебя придуманное, — Данович вяло улыбнулся и обратился к страдающим с похмелья полякам: — Цо то есть?

Минут пять они разговаривали по-польски, а затем, не делая паузы, Саныч снова заговорил на русском, уже со мной:

— Понимаешь, всё раньше гладко шло. И в Европе, и в России меня знают. Органы безопасности многих стран досье на меня имели, но сделать ничего не могли. К тебе в централ воронежский не зря комитетчик приезжал. Из Москвы, наверняка. У них зацепиться даже не за что было. Но они почему-то тебя на след бросили. Как будто знали, что к чему. Может быть, это не гэбешник был вовсе? Тогда кто? Сейчас, я чувствую, у меня органы на хвосте крепко висят. Интерпол точно выслеживает. Я рисковал, когда сюда шёл, но вроде всё спокойно пока. У меня рисунок на пальцах другой, его в картотеке нет. Да и Испания — это не самая совершенная в техническом плане страна. С опознанием у них туго. Но знаю, так недолго ещё будет продолжаться. Кольцо сжимается. Если попадусь, то до конца своих дней не выйду. Отвернулась фортуна… Я тебя уже и убить надумал, но потом, когда ты из легиона ушёл, понял, что это не выход. Что такое развитие событий не может быть там не просчитано. А что делать?

Было неприятно, но это признание меня не удивило. А что, собственно говоря, я хотел услышать? Что Данович меня не убить, а наградить должен?

— Фотографию Александра тебе кто подогнал? Он что, тоже часть спирали?

— Да нет. Его сфотографировать я специально указание дал. На всякий случай. А что толку? Нигде он не значится, никто о нём ничего не слышал.

— У тебя хотя бы предположения есть, кто он?

— Нет.

Тусклый, электрический, круглосуточный свет освещал лишённую окон пустоту испанской клетки. Час назад увели колумбийца, его переводили в нормальную тюрьму. Китаец, подражая нам, принялся, заложив руки за спину, бродить взад-вперёд по камере. Точно кукла, ведомая опытной рукой кукловода, «земляк» перемещался вправо-влево. Топ-топ-топ вправо, топ-топ-топ влево…

— А как насчёт морали? — мне надоело крутить головой, и я вновь повернулся к Дановичу. — Заведомо зная, что твоя цель станет жертвой самоубийства, ты, тем не менее, познакомился с этой актрисой?

— Нет, я не знал. Я только от неё услышал рассказ о нашем общем знакомом-спортсмене. А от него до этого тоже кое-что слышал, но ведь он-то был не моим клиентом! Я только потом, сопоставив одно с другим, понял, что всё это наработанная схема. И когда она отравилась, некоторое время в замешательстве находился, не знал, как себя дальше вести. Знаешь, зачем я принялся следующего искать? Владислава? Мне хотелось правильность своих выводов проверить. Разобраться с ситуацией. Узнать, в чём я прав, в чём нет.

— Как, ты говоришь, второго звали?

— Владиславом. И уже после его рассказа понял, куда попал, да только поздно понял…

А у меня-то ситуация аналогичная! Я тоже проверяю. Исследователь херов.

— По идее, мне тоже должно во всём везти. Почему я этого не замечаю?

— Да? Я и то замечаю, насколько ему везёт, а он не замечает. Ты как-нибудь специально проверь, искуси судьбу. Сразу увидишь. Например, подумай о том, что кто-то тебе в какой-то ситуации мешает очень. И что с этим человеком произойдёт после этого, понаблюдай. Любопытное зрелище. А ты ведь ещё только одну четверть запланированного реализовал.

— А сколько лет назад ты с Александром встретился?

— Давно уже. Четверть века назад.

— И фотография эта старая?

— А что, не изменился он? — Данович рассмеялся и улёгся аккуратно и медленно на своё пальто. — Вот, вот…

Хотелось поскорее приблизить завтрашнее утро и вырваться отсюда на улицу. Из этого полумрака, из этой непонятки… Улёгся на бок, повернулся к стене и закрыл глаза.

— Спать, что ли, надумал? — голос «коллеги» раздавался, словно из подземелья, глухо и тихо.