Они отправились в постель вскоре после ужина и занимались сексом, но без особого воодушевления и, определенно, закончили гораздо быстрее, чем обычно, как если бы старались оставить больше времени на сон или на мечтательные грезы в объятиях друг друга. Прежде чем предаться восстанавливающему силы отдыху, Вик поднялся со словами:

— Ой! Чуть не забыл!

Он подошел к хозяйственной сумке, лежавшей в углу комнаты, и, ощущая на себе взгляд Эммы, наклонился над сумкой, немного стесняясь пигментных пятен своих на спине и задницы, выглядевшей в полуприсяде по-обезьяньи. Потом вернулся к кровати, держа что-то в руках.

— Что это? — спросила Эмма, садясь на постели и прижимая простыню к груди.

— Море, — ответил Вик, вручая ей компакт-диск.

Она поднесла его к мерцавшему огню одной из стоявших у кровати свечей. На обложке был морской пейзаж, реалистичный, но не достаточно тщательно прорисованный: песчаный пляж и море под розовато-оранжевым небом, ниже шла надпись: «Отдых на природе. Диск первый: Океанский прибой на рассвете».

— Я взял его в том новомодном магазине, что через дорогу, — сказал он, беря диск у нее из рук.

Из ящика, стоявшего возле кровати, он достал переносной «Текникс», освободил его из пенопластовых тисков и поставил на пол; потом нажал кнопку на пульте, и овальная крышка приглашающе поднялась. Вик поставил диск и забрался в постель.

Несколько секунд они лежали, прислонившись к стене — единственным буфером между их спинами и потрескавшейся штукатуркой были две тонкие подушки. Глаза Эммы казались лиловыми в полумраке, светотень смягчила черты ее сухощавого лица. Звуки переносной стереосистемы начали медленно заполнять комнату: шум прибоя, спокойное ровное шуршание воды по песку и затем медленное шипение откатывавшей в море волны. Эмма задула свечу, и они погрузились в темноту, как дети, которые, накрывшись покрывалом, путешествуют по всему миру.

— Мы в Херне-Бэй, дорогой? — спросила Эмма.

Вик кивнул, удивляясь, как приятно ему было слышать слово «дорогой», произнесенное без иронии. Убаюканный шумом прибоя, он почувствовал, что проваливается в сон, сворачиваясь без особых усилий вокруг ее тела.

— Ты такой замечательный, — бормотала Эмма.

Джо вытянулся на широкой кровати и тронул ее за плечо, фактически накрыл ладонью всю лопатку одним из тех жестов, которые легко меняют свое значение в зависимости от ситуации.

В учебнике по семейной жизни предлагается тысяча способов, как выразить свое желание заняться сексом. Это совсем не похоже на секс до свадьбы или, по крайней мере, когда отношения находятся на ранней стадии развития. Для некоторых факт женитьбы становится лицензией на гарантированный секс, поэтому процедура приглашения к занятиям сексом становится урезанной и абсолютно прозрачной — то, что было когда-то целой системой кодовых слов, намеков, выражаемых иносказательно или языком тела, сводится к банальному «Пойдем в постель?» или даже «Потрахаемся?». Для многих после женитьбы процесс приглашения к сексу становится более мучительным, более запутанным, чем у нервничающих новичков. Замечено, что, когда секса не хватает, человек начинает заниматься самокопанием: на счету каждый оргазм — и сам по себе, и как еще одна страница, вписанная в историю отношений, — и тогда секс лишается свободы и легкости: спонтанность нельзя подготовить.

Джо задержал немного ладонь на плече — нежно и — как мужчинам всегда кажется — покровительственно, в ожидании момента, когда ее можно будет снять. Этот момент тем не менее не наступал, и Джо счел это признаком удачи: он начал двигать ладонь взад и вперед, но так, чтобы оставить путь к отступлению — у него, мол, и мыслей не было о сексе. Эмма не пошевелилась и не схватила его руку, но, как только муж с опаской направил руку в сторону ее груди, она сказала:

— Не сегодня, дорогой. У меня болит голова.

Это выражение они использовали в лучшие дни — шутливая фраза, памятник их ненасытному сексу: она звучала в тех редких случаях, когда они полностью выбивались из сил либо когда их тела протестовали против, к примеру, десятой попытки за два дня. Они были одной из тех пар, что вырабатывают свой язык и полностью в него погружаются: лексикон любимых имен и детские словечки для предметов их личной вселенной; остатки этого языка еще сохранились в их отношениях и напоминали уцелевшие дома в городе, подвергшемся бомбардировке.

— Это не смешно, — сказал Джо с обидой. Он отвернулся. Эмма слушала его дыхание, каждый вдох и выдох, исполненные обвинений, невысказанных упреков. Она слышала, как он потянулся за стаканом воды, который всегда стоял возле его кровати (три четверти обычной воды, одна четверть — газированной: Джо любил традиции), чтобы отпить из него перед тем, как улечься, свернувшись в позу ощетинившегося эмбриона. Она хотела протянуть руку и сочувствующе погладить его по спине, словно извиняясь, но тут же одернула себя, сердясь, что ее заставили почувствовать себя виноватой. К тому же это была правда: у нее в самом деле болела голова.