— Допустим.

— Так вот, они наших парней из аула вчера приглашали, ночью показательные стрельбы устраивали, трассерами.

— Чего хотят?

— Да все того же. Победу над неверными. А для этого им молодежь наша и нужна.

Атаман поднял брови:

— Это что же они на виду у всех агитируют ваших в банду? И никто ничего?

Чехерды отвел взгляд:

— А кто что скажет? У них человек десять бойцов, да не какие-то там первогодки, все волки стреляные, явно повоевавшие. И все вооружены до зубов. Да еще и исламом прикрываются. Кто против пойдет? А эти, дурни молодые, рады стараться. Видел я их час назад — возвращались из леса, довольные. Им там, наверное, шоколадных гор наобещали… А о том, что матери потом их мертвых оплакивать будут, вряд ли сказали.

— Ты один так думаешь, или еще кто есть?

— Наши аксакалы так решили.

— Когда успели-то? Они ведь только сегодня ночью стреляли?

— А ты думаешь, они тут первый день что ли отираются? Уже неделю как появились. По аулам ездят. Агитируют.

— А что в милицию не пошел?

— В милицию нельзя ходить, у них там свои люди, причем, на самом верху. Кроме тебя и не к кому. У казаков сейчас сила, а милиция что? Одно название осталось.

— А зачем пришел-то?

— Зачем? — Чехерды разволновался и заговорил с акцентом. — А зачем нам здесь еще одна Чечня? Никому не нужна, ни вашим, ни нашим. Живем спокойно. По-соседски. Дело у всех, работа. Семьи, дети. Зачем нам террористы, война? Пусть у себя в Аравии воюют, а не на нашей земле…

— Подожди, — Атаман поднял руку, останавливая адыга, — это понятно. От нас что надо?

Чехерды поднялся.

— Ничего не надо. Так просто рассказываю. Они у крутой балки стоят, в осиннике. Километрах в пятнадцати отсюда. Подъехать можно со стороны нашего аула. Если что, младшего сына дам, он покажет. Правда, близко дороги нет. Километров десять еще надо будет топать. — Он натянул кепку на брови. — Я все сказал, а ты, Атаман, думай. — И, не прощаясь, вышел.

В дверях он чуть не столкнулся с толпой казаков. Митрич посторонился, пропуская адыга.

— Можно, Егорыч?

— Заходите, что спрашиваете? — он махнул рукой и подскочил. Не сиделось, Сказывалось нарастающее с каждой потерянной минутой напряжение.

— Все собрались? Сколько штыков?

Казаки столпились у входа, Атаман, сам того не замечая, не пускал их дальше.

Впереди всех возвышался крепкий Митрич с автоматом на плече, в руке он сжимал полный подсумок. Он же и ответил.

— Одиннадцать здесь.

— Смирнов?

— Здесь я, — отозвался Володя из коридора.

— Дорогу будет показывать, — пояснил Атаман на вопросительный взгляд Митрича.

— Хорошо.

— С оружием что?

— Автоматы, само собой. Пять ружей нашлось.

Вперед выбрался начальник штаба Виктор Иванович Осанов.

— Я саблю из музея для тебя, Егорыч, захватил.

— И что я с ней делать буду?

— Ты знаешь, а ведь это, похоже, та самая сабля, ваша семейная. Я как про малахитовое вкрапленье вспомнил, так сразу в музей побежал. Вот он, самый настоящий малахит. — Виктор Иванович повернул рукоятку к лампочке, и на ее поверхности чуть блеснул зеленью дорогой камень.

Никита Егорович осторожно взял одной рукой старинную саблю, другой ножны, поднял перед собой, разглядывая, и в этот момент в коридоре загрохотали десятки каблуков.

— А ну, казаки, дайте пройти, — громовой голос Корнелия Заболотного легко перекрыл легкий шум курских.

Казаки раздались, и вперед пробрался Корнелий, за ним шагал его заместитель по войску Афанасий. Атаман так и не вспомнил его фамилию. По пути Корнелий пожимал руки станичников. У обоих за плечами висели дулами вниз охотничьи ружья.

— Приветствую тебя! — Никита Егорович вложил саблю в ножны и тоже пожал крепкую ладонь.

— Здорово. Ну что? — он оглянулся, — вы готовы, я смотрю.

— А вы?

— И мы готовы. Привел под твое командование десяток штыков.

— Оружие есть?

— Обижаешь. У всех ружья. Ну, про остальное я не говорю.

— Добре. Тогда не будем тянуть. — Жук оглянулся в диспетчерскую. Женщины стояли в проходе, тревожно поглядывая на казаков.

— Антонина, звони дежурному, пусть автобус подгоняет к крыльцу, — и повернувшись к казакам пояснил, — До Лабы доедем, а там пешком.

— Лады, — Корнелий увидел на плече Алексея Митрича АК—47 и заинтересованно зацокал языком.

— Петро, проснись, — Витька Осанов нагнулся к самому уху друга и зашептал, обдавая горячим дыханием, — вставай, тут такое… просыпайся уже.

Тот замычал спросонья: