Тот улыбнулся и снова нырнул вниз. Его ладонь размеренно ласкала член Гарри, кончик языка дразнил нежную кожицу мошонки, жаркие пряди волос скользили по бёдрам. В утреннем свете можно было видеть блеск влажных губ, и прикрытые, словно от наслаждения глаза. Хотя, почему «словно»? Его собственная эрекция упиралась Гарри в ногу и служила лучшим доказательством того, что и ему это нравится, очень нравится. Выдержки Гарри хватило ненадолго: он вытянул из-под подушки флакон с маслом, молча сунул его в руку Люциусу. Тот не стал медлить.

Когда он стиснул бёдра Гарри, притягивая ближе, тот вдруг сел.

– Нет.

– Нет?
– непонимающе переспросил Люциус. А Гарри толкнул его в плечо.

– Ложись.

Гарри быстро смазал его, передвинулся, опираясь на колени, и тогда только поднял глаза. Люциус неотрывно следил за ним. Прикушенная губа, неровные пятна румянца на скулах - понял. Гарри глубоко вздохнул и направил в себя тугую скользкую плоть. Ладони Люциуса тут же легли ему на бёдра, придерживая, помогая, и Гарри в который раз доверился его рукам. Раньше такая поза казалась ему неудобной и слишком откровенной, женской. Но когда он опёрся ладонями на грудь Люциуса, то почувствовал, как загнанно стучит его сердце, и это почему-то успокоило и придало смелости. Первое же его движение заставило Люциуса застонать; Гарри гибко выгнулся, устраиваясь поудобнее, и шепнул:

– Держись.

И Люциус держался, да так, что Гарри пришлось сводить синяки с бёдер. Но это было после. А в тот момент не было места ни боли, ни осторожности, и ничто не сдерживало их рывков навстречу друг другу. Когда Гарри кончил в ласкающую его ладонь, Люциус приподнялся, сгибаясь почти пополам, и прижался к его губам, целуя, шепча что-то одновременно и непристойное, и нежное. А Гарри ответил.

– Люциус, - прошептал он, сжимая его внутри, - Люциус…

Так начался второй день; его продолжила болтовня, яблоки, сладкая дрёма - компенсация за ночное бдение. И ни слова о прошлом. Но когда вечером они забрались под одеяло, то некоторое время просто лежали в тишине, а потом Гарри выпалил:

– Как ты в это вляпался?

Люциус долго молчал. «Пошлёт», - подумалось Гарри. Но он ответил.

– В самом начале всё это казалось другим. Или же я несколько переоценил свои силы.

– Или недооценил Волдеморта.

– И это тоже. В любом случае, когда всё начиналось, воевать я не собирался.

– Надо думать.

– Но ты же понимаешь, - он помедлил, - я не убивал никого вне боя, но… Я и не помогал.

Гарри вспомнил, как кричала Гермиона, когда Беллатрикс пытала её. А потом - глаза Драко, когда он «не узнавал» его. И шепот Нарциссы: «Драко там?»

– Я понимаю.

– Правда?

– Будь у меня метка, а за спиной семья, мне бы тоже было не до чужих.

Люциус фыркнул, в голосе слышалась улыбка.

– Чушь. Помчался бы сломя голову.

– А сам? В Министерстве вы могли перебить нас всех.

– Тебя было приказано не трогать.

– А остальные?

– Просто повезло.

– Нечеловеческое везение, - вспоминая их визит в отдел Тайн, Гарри всегда покрывался мурашками. Чудом ведь выжили. Или не совсем чудом.

– Возможно, мы не слишком усердствовали, - признал Люциус.
– Сам-то хорош - ограничился «Ступефаем».

– Тебе хватило, - парировал Гарри. И добавил, помявшись: - А как там было? В Азкабане?

– Ну как может быть в тюрьме?
– голос Люциуса звучал не раздражённо даже, а устало.
– Холодно. Плохо. И скучно, так что рассказывать не о чем.

И всё же они опять проговорили допоздна. Гарри не думал, что когда-нибудь будет так спокойно… ну, почти спокойно обсуждать войну. Воспоминания словно отдалились, и он мог не проживать их заново, но смотреть со стороны, как в думсборе. Возможно, время всё-таки латает раны. А может, всё зависит от того, с кем ты разговариваешь. Кто знает.

На третий день они читали - каждый своё, ели пирог, принимали вместе ванну. А ночью переплелись под одеялом и заснули, уже безо всяких разговоров и даже без секса. Потому что просто хотелось спать, обоим.

* * *

Элоиза издала возмущённый, почти человеческий вопль. Гарри вздрогнул, выныривая из своих мыслей, и с минуту созерцал стоящие на столе миски, пытаясь понять, что не так. Оказалось, он высыпал совиное печенье в глубокую миску и залил молоком, в то время как его хлопья были аккуратно выложены на тарелку Элоизы. Ни молока, ни совиного корма в доме больше не было.

– Вот я кретин, - сокрушённо пробормотал Гарри.
– Прости, девочка. Задумался, понимаешь?

За предоставленный ей в качестве компенсации последний кусок моллиного пирога Элоиза прекрасно поняла его терзания. А Гарри жевал сухие хлопья, запивал тыквенным соком и думал, думал. Давно прошли те времена, когда он определял свои эмоции категориями вроде «загадочный грудной монстр». Да и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: если тебе с человеком комфортно молчать, но при этом в его отсутствие ты постоянно говоришь с ним мысленно, то дело вышло за рамки необременительного романа.