Филип не боялся бомб. Ночные воздушные налеты пробуждали у него интерес. Ему было девять лет, и он был слишком неопытным, как говорила его мать, чтобы представить себе всю опасность. Незаметно для всех он, конечно, испытывал страх. Но больше всего он боялся обнаружить, что он боится. Он терпеть не мог наблюдать, как дрожит и трясется его мать, опускаясь на колени и заползая по узкому коридору в кладовку под лестницей. Она так делала, когда бомбы падали близко. Ему хотелось, чтобы она была такой же спокойной, как его отец.

— Филип, отойди от окна и проверь, чтобы светомаскировка была плотно закрыта.

— Я только хочу посмотреть.

Электричества не было. В электростанцию опять попала бомба.

— Филип — такой же фаталист, как и я, — сказал отец. Но он отвел мальчика от окна и задернул светомаскировку. — Слушайся мать, — сказал он.

— Ты прав, я — фаталист, — повторил Филип. Ему доставляли наслаждение новые слова, которые он узнал. — Если выпадет мой номер…

— От кого ты это услышал?

— От Динни Квинна, — сказал Филип.

— Мне надо было самому догадаться, — сказал отец.

Миссис Квинн была у них приходящей прислугой. Динни, ее сыну, было семнадцать лет. Он иногда помогал отцу Филипа: красил дом и мыл его машину.

— Динни скоро в армию.

— Дай Бог, чтобы он попал на флот!

Мать Филипа редко покидала дом. Лишь иногда она выходила неподалеку в магазин. Но его отец любил прогулки, и в воскресенье он брал с собой на прогулку Филина.

У них всегда был один и тот же маршрут: на метро — до Норесли Грин, дальше — по спокойным солнечным улицам и через огромные ворота в парк, где была эстрада для оркестра, фонтанчик питьевой воды и пахло львиным зевом на солнце. Они поднимались на зеленый холм, с вершины которого был прекрасно виден весь парк. Они садились на скамейку Филип получал свой имбирный лимонад и большое круглое печенье из пресного теста, а отец выпивал рюмочку покрепче. Потом они возвращались домой.

— А кто эта леди с собакой?

— Просто знакомая, — отвечал отец.

Иногда у матери расстраивались нервы. Она целыми днями оставалась в постели, и ее приходил осмотреть доктор Эйнсворт. Он ссылался на ее жизненный цикл, прописывал ей тонизирующее средство и советовал соблюдать покой. Миссис Эш было сорок шесть лет.

Филип бывал и даже оставался на какое-то время у Эви Николлс, знакомой его отца Она жила с сестрой, маленькой собачкой и канарейкой в клетке. В ее саду росли темно-красные гвоздики, и у него перехватывало дыхание от их запаха. Ему всегда давали с собой букетик для дома, но мать выбрасывала эти цветы.

— Мне никогда не нравились гвоздики! — заявляла она.

Филип срывал у гвоздик лепестки, помещал их в стеклянную банку, заливал их водой и крепко закручивал крышку, надеясь законсервировать их запах. Но лепестки покрывались слизью, и когда он, открыв крышку, принюхался, то испытал тошноту. Он выбросил банку в мусорный ящик.

Мать понемногу приходила в себя, но она была еще физически слаба и иногда плакала.

— Слезы! Снова слезы! И что же теперь? — громко сказал отец.

— Ты забираешь моего ребенка! Ты не имеешь на это никакого права!

— Но кто-то должен за ним присматривать!

— Но только не она!

— Ради Бога, хватит сцен! Я уже не могу их переносить!

— Не кричи на мою мать! — сказал Филип.

Отец ушел, а он подошел к матери и, встав перед нею на колени, положил свои руки на ее колени.

— Я больше никогда не пойду туда, если тебе это неприятно.

— Нет, если хочешь, можешь туда ходить, — сказала она, перестав плакать. — Если твой отец позовет тебя, ты не отказывайся. Тогда ты сможешь рассказать мне обо всем.

Одной июньской ночью бомба попала в здание школы на Питтс Роуд. Зданию был нанесен сильный ущерб, и дети оставались дома в ожидании перевода в другую школу. Филип нисколько не сожалел об этом: школу он ненавидел. Теперь он мог заниматься всем, что ему было интересно. Ему нравилось читать книги.

Иногда его навещал Джимми Свит, и они вместе играли в саду. Джимми Свит был очень толстым, и все дети дразнили его Жирный Аэростат.

— Фил, у тебя есть Библия?

— Конечно, — сказал Филип.