Шрифт:
– Уходишь, что ль?
– Она прикинулась разочарованной.
– Да, мать. Дела-дела...
– Какие, на хер, дела в четыре часа ночи?
– А уже четыре часа ночи?
– А ты чё думал?
– Вот дерьмо, - выругался Лысый, посмотрев на часы.
– Как быстро летит время!
– Ой, не говори, - поддержала Эммануэль.
– Чем заняться-то собрался?
– Поеду, побазарю с Большим.
– А...
– протянула Эммануэль.
– Ну, канай, раз такие дела, не фиг тебе здесь тусоваться.
Напоследок Бляха бессовестно обнял мисс Каннибал и чисто по-человечески поблагодарил за теплый прием:
– Ну, спасибо тебе, мать.
– Да что уж...
– Все было нормально.
– Слава богу...
– Значит, не знаешь, где Серафим?
– Неа. Не знала, и знать нет желаю.
– Да и хрен с ним.
– Хрен с ним, - согласилась Эммануэль.
Ну, накладка вышла...
– Как бы принося извинения, Бляха с нежностью потрепал дрэд на ее затылке.
– Ошибся я, мать.
– Ошибся, батюшка, ошибся, с кем не бывает?
– Чё... теперь будешь точить на меня обидки?
– А чё я буду теперь точить на тебя обидки?
– Эммануэль пошла в закос под веник: - Никогда не точила, теперь-то чё? Ухо вернется, что ль?
– Не, ухо уже не вернется… - Отпустив Эммануэль, Лысый с чистосердечным сожалением оглядел контуженного Антуана: - Оскотел я, мать, совсем оскотел. Житуха-то какая: и в хвост и в гриву, сама знаешь...
– Оскотел, батюшка, оскотел, - закивала Эммануэль.
– Жениться тебе пора. Надо ж похоть децел за уздечку держать, а то ведь дальше-то будешь? Я простила - другой не простит.
– А ты простила?
– - с сомнением переспросил Лысый, остановившись в дверях.
– Простила, простила. Ступай, Лысый, моя совесть в порядке.
– Вот я и говорю: коль не знаешь, где Серафим, чё те стрематься? Твоя-то совесть в ажуре.
– В ажуре, в ажуре, нечего мне стрематься, черномазой, да и тебе не след. Ступай, ступай подобру-поздорову, Лысый, черт с тобой, делай дела.
Но Василий Исидорович, видимо, все-таки чувствуя за собой долю вины, все никак не решался выйти за порог:
– Слышишь, мать?
– А?
– Ну, это, типа, без обид, да?
– Ага, - кивнула Эммануэль.
– Ты ж меня знаешь: если че не так...
– А че не так-то? Все ништяк!
– Ну, покеда, что ли, мать?
– Покеда, батюшка, покеда!
Авторитрет наконец перешагнул через порог. Дверь за ним тихо закрылась. Ошарашенная Эммануэль села на стол, покрытый черной скатертью, и громко икнула:
– Ик!!!... Черт знает что... Ик! Ик!
Обстановка больше не требовала от нее прикидываться глупой коровой: из окон Зеркальной галереи было видно, как несколько бляхинских "мерседесов" один за другим уплывают с территории дворца.
– Ок! Ок!! Ок!!!
– заикала Эммануэль.
– Без обид, мать твою! Я те ща забодяжу без обид!!! Я тя, хрен собачий, в сосиску отварю, на хер! Годами будешь у меня в мясорубке крутиться - фиг кто вытащит! О Бляха, мать твою!
Она закурила очередной косяк, и тут же по мобильному телефону раздался сигнал.
– Алле?
– ответила Эммануэль детским голосом.
– Будьте добры Эммануэль Петрову, -- попросил на проводе киллер Серафим.
– Ты не мог минутой раньше позвонить, сукин сын?!!
– отбросив формальную конспирацию, взревела она.
– А чё ты орешь, мать?
– удивился Серафим.
– Что случилось? Кабана проглотила?
– Чё проглотила, то проглотила. Ты где ошиваешься, убийца?!!
– Где надо, там ошиваюсь. А тебе не параллельно?
– Мне очень даже не параллельно, сынок! Тя Лысый везде шукает! Я чё, должна за тобой дерьмо вылизывать?!!
– Погоди, мать, остынь.
– Сюда греби, ёбарь, я те кой-че покажу.
– Прямо сейчас?
– нехотя промямлил киллер.
– Сию же минуту. Чем ты ваще занимаешься?!
– Трахаюсь, мать.
– Я те ща потрахаюсь! Немедленно в тачку - и ко мне!!!
– Ну, о'кей.
– Не век же трахаться.
– Действительно... Ладно, одеваюсь. Ты в кабаке, мать?
– Какой, на фиг, кабак в четыре часа ночи? Дома я.
– Ну, жди, через час буду.
– Через двадцать пять минут, - жестко отрезала Эммануэль.
Не дожидаясь возражений, она отключила телефон и задымила паревом. Ее большие белые глаза бешено вращались. Она затягивалась марихуаной с интервалом пять-десять секунд, словно это не наркотическое снадобье, а женские сигареты "Вог"...