Если бы главным действующим персонажем картины был не Антуан, а какой-нибудь другой мальчуган, она, скорее всего, только похвалила бы художественный вкус Лысого. Но Антуан!..

– О черт...
– прошептала Эммануэль.

– Дьявольски аппетитно, - похвалил сам себя Бляха.

– Да уж...

– И, по-моему, чертовски вкусно.

– А ты пробовал, что ль?
– бледнея, спросила Эммануэль.

– Нет - тебя жду... Может, стаканчик молочного коктейля?
– предложил Лысый.
– Че-то ты как-то... сама не своя. Как не дома.

Кто-то услужливо поднес хозяйке белый стакан, но она отказалась.

– Давненько я к тебе не заглядывал!
– Лысый самодовольно щерился.
– Как твои гнилые делишки, мать?

– Твоими проклятиями, батюшка. Как твои?

– Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

– Тьфу-тьфу-тьфу, - закивала Эммануэль и посмотрела на аппетитного Антуана.
– Лысый, черт бы тебя побрал, ну, чё ты с ним сделал? Ну на хера так выстебываться?

– Нравится?
– Авторитет добродушно хихикал.
– Может, возьмешь меня к себе поваром? Хи-хи-хи-хи-хи...

Эммануэль пристально вгляделась в бестыжие глаза уголовника и твердо ответила:

– Нет уж, батюшка, хрен те узлом, у меня и так поваров до вони, конкуренция выше крыши.

– Ну, нет так нет, - развел руки бандит.
– Я не напрашиваюсь. Без работы, надеюсь, не останусь.

– Сделай милость, объясни, че здесь произошло. Че-то я ни фига не врубаюсь, - попросила Эммануэль, кивнув на сервированный стол.
– Че с Антуаном? Че за дела?

– Спит засранец, - ответил Лысый.

– Бздишь же, - не поверила Эммануэль.
– Ты че, жарил его, что ль? Че он такой офигевший? А? Антуа-ан!
– Она похлопала мальчишку по щекам.
– Вставай, клубничка моя, не фиг мне мазуриком прикидываться.

Но мальчик и пальцем не пошевелил.

– Да спит он, говорю!
– уверил Лысый и размашисто перекрестился: - Вот те крест.

– Ну, ладно...
– Эммануэль отошла от тарелки.
– Спит так спит. А те-то че тут надо? Че приперся?

– Ща объясню, - пообещал Бляха, сделав серьезное лицо.
– Присядь, мать, базар у нас будет долгий.

– Ты, что ль, его усыпил?
– спросила Эммануэль, присаживаясь на краешек единственного стула (отказаться было невозможно: более десятка вооруженных отморозков Лысого следили за каждым движением хозяйки дврорца).

– Я, - ответил Лысый.

– На хрена?

– Пурга пошла, что ты записалась в авантюристки, мать. Мол, корешишься со всякой сранью. Вот я и забеспокоился: может, чернушка двинулась, может, ей любовник надоел?
– Бляха потрепал ухо и перевел взгляд на эксцентричный натюрморт.

Эммануэль поняла, что базар пошел конкретный.

– Когда это я со сранью корешилась?
– лицемерно парировала она.
– Чё-то не припомню.

– А я припомнил, - сказал Лысый.
– И вот, я здесь.

– И кто тебе только баки заливает?
– пожала плечами Эммануэль, решив до конца держаться тактики глупой коровы.
– Нельзя же всему верить, Лысый! К тебе прям любое фуфло липнет, как муха на котлету. В моем кабаке, к примеру, мухи - отдельно, а котлеты - ...

Суровый взгляд Лысого оборвал Эммануэль на полуслове. Она безнадежно махнула рукой и замолчала.

– Хочешь съесть Антуана?
– спросил вдруг Лысый, словно угощал шоколадным батончиком.

– О нет!
– встрепенулась Эммануэль.
– Не имею ни малейшего желания есть Антуана. Тем более что я только из ресторана.

– Сытенькая, да?

– Очень даже сытенькая, мать твою.

– Ну и чем же сегодня кормили в твоем ресторане?

– Чем кормили, тем кормили, - буркнула Эммануэль.
– Я в чужие тарелки не заглядываю.

– Гордая, да?
– усмехнулся Лысый.
– Ты как Серафим, ни дать ни взять. А я вот не гордый, я заглядываю.
– Он сунул нос в емкость с Антуаном и с наслаждением принюхался: - Какая красота! Напрасно отказываешься. Попробуй!

– Нет-нет-нет!
– Эммануэль энергично замахала руками.
– Ни за что! И вообще я вегетарианка, ты знаешь.

– А я нормальный. Я чё, зря старался?
– Лысый обошел блюдо вокруг, не сводя с Антуана взгляда истинного гурмана.
– Чё меня обижаешь, мать? Ну, нет так нет, я не насилую. Обидно, конечно, но чё делать? Ответь мне тогда, пожалуйста, на два вопроса.

– Какие еще вопросы?

– Кто заказал приготовить Кувалду?

– Это первый вопрос?

– Это первый вопрос, - кивнул Лысый. Погуляв по кругу, он вновь развалился в кресле, вновь водрузил обутые кегли на стол и стал ждать ответа.