— Нет! Не зажгете! — сказал голос из-за дверей. Электричество испорчено.

— Разве? Давно?

Наконец Феня открыла дверь.

— На самом деле темно, — сказала она, глядя в коридор. — А у меня свечей нет.

— Ах, душенька, — затараторила вошедшая, — просто что-то невообразимое. У нас несчастье.

— Да что же такое? — не пугайте меня, Розалия Алексеевна, — тревожно сказала Феня. — Говорите скорее!

— Понимаете. Провода перерезали. И опять один тяжело больной убежал. Понимаете, голубушка — из политических. Мы все взволнованы. Сам доктор хватается за голову. Но ничего не поделаешь. Ах, как это неприятно, душенька. Как больно! — говорившая тяжело дышала. — Я сейчас бегала, бегала и все напрасно, милая. В дверях торчит отмычка. Искали, все искали и нигде не могли отыскать беглеца. Как тяжело!.. Решила к вам забежать. Ах, ведь это так ужасно!.. Так дерзко… Представьте, Феничка — второй случай на этой неделе. Просто хоть вешайся.

— Да как же так? — искренним тоном недоумевала Феня. — Ведь кругом стоит стража. Ворота закрыты на замок, двери тоже…

— Окно открыли, милая… Окно на улицу. Там, правда, был часовой, но, представьте, говорит ничего не видел. Ничего не слыхал. Конечно, сообщник, врет все.

— Его арестовали?

— Как же!.. Ах, какое несчастье! Это наверное кто-нибудь из своих делает!

— Не иначе, как свои, Розалия Алексеевна!

— Да. Да. — Фельдшерица близко наклонилась к Фене и продолжала шепотом:

— Доктор велел мне наблюдать за санитарами и сиделками. Это, извините за выражение, сволочь… На всякую подлость способны. Они сочувствуют этим…

— Да зачем же им больной! — Казалось, искренно недоумевала Феня. Просто не пойму.

— После поймете, душенька, тут что-то есть. Ох господи! Кстати вот что, милая. У меня есть к вам дело. Думала завтра поговорить, но уж лучше сегодня. Вообще вы мне симпатичны, Феничка. Я видела вашу рекомендацию нашему главврачу. Очень премилая рекомендация. Правда, очень плохо, что вы на этих красных курсах были… Но ведь вы дочь полковника, не так ли? Мне показывали ваши анкеты. А это многое значит, очень многое. Дочь полковника не может сочувствовать этим… душителям всего хорошего, этим вандалам. Для них ведь нет ничего святого. Потом ведь — знаете голубушка, шильце-то в мешке не утаишь. Сразу видно, что вы всей душою ненавидите этих грабителей… Ах, оставьте, не возражайте. Я ведь все тонко подмечаю, милочка. У вас в анкете значится: «до 18 лет жила в своем имении». О, я это понимаю. В своем имении. Ах. Да, очень понимаю. У меня тоже было имение. Ох-ох-ох! — послышались всхлипывания. — Просто прелесть имение. 50 десятин луга и леса. Особняк в 32 комнаты. Картины. Статуэтки. Ковры… Сад с розами… Пруд, знаете, беседка, рояль… и все эти палачи отняли у меня и… вероятно сожгли.

— Почему же сожгли? — полусердито вырвалось у Фени.

— То есть как почему, милая?

— Может быть, вам удастся вернуть все это, — поправилась Феня. — Времена переменчивы, нужно надеяться.

— Я и надеюсь, голубушка… Но все-таки тяжело. Только бы вернуть, а уж там… Моя милая, мы друг друга хорошо понимаем… Так вот, что, Феничка… завтра этих бандитов — она топнула ногою об пол, — в штабе решили расстрелять…

— Завтра, — с болью вырвалось у Фени, — что вы говорите?

— Уж не жалеете ли вы их, Феничка?

— Что вы, что вы, напротив, я завтра дежурная и не сумею посмотреть на казнь. А очень бы хотелось. — Последнее слово Феня произнесла почти шопотом.

— Ах, вот вы о чем. Ну, это пустяки. Да туда, кажется, никого не пустят. Генерал, кажется, очень сердитый. Но вы не жалейте. Мы сходим после посмотреть убитых. Это тоже интересно. Я бы сама, душенька, очень хотела посмотреть, как их будут расстреливать. Очень. Я их хорошо знаю, этих негодяев, по санатории. Все разыгрывают из себя каких-то мучеников, страдальцев, праведников. — Стул под фельдшерицей заскрипел. — Такие висельники. Грабители.

В комнате загорелась электрическая лампочка под голубым абажуром. При этом свете Феня заметила на жирном и тупом лице фельдшерицы злое выражение. Полуоткрытый рот, расширенные глаза, сжатые брови.

— Ах — загорелось электричество. Это мило. Это прелестно, сказала фельдшерица, меняя выражение лица. — Ну так вот что. Заодно уж, я хотела вам сказать, милочка…

— А у вас, Феничка, я только теперь замечаю — такая прелестная шейка. Просто хочется поцеловать ее! Прелесть.

Феня в ужасе закрыла шею ладонями рук.

— Ну-ну. Не бойтесь, душенька, — сально улыбалась фельдшерица. Не поцелую! Какая вы еще девочка. Но недолго вам быть таким бутончиком. Даже главврач смотрит на вас точно голодная собака на мясо — он у нас большой бабник. О, я это по себе знаю. Не отворачивайтесь. Но я вам помешала спать, я задержусь у вас еще на минутку заодно уж. Я после завтра уезжаю в командировку в штаб Верховного командования. Есть важные поручения, милочка. Нужно нам временно замещать меня.

Самое важное это следить за санитарами, душенька. Я вам укажу завтра персонально — за кем. Согласитесь ли вы на это, золотце мое? А, милочка?

— Я согласна, — быстро сказала Феня. Ей было тошно слушать даже самый звук голоса фельдшерицы. Хотелось избить ее. «Скорей бы ушла ведьма». Только этого желала Феня.

— Это хорошо, что вы согласились, душенька. Я правда так и думала, что вы согласитесь. Превосходно, милочка. Донесения же будете делать устные каждый вечер главврачу, но вы, радость моя, не бойтесь. Он такой милый человек. Ах. Такой ласковый. Но и огненный берегитесь его. Да. — Фельдшерица поежилась. — Так я, милочка, пойду на дежурство, — а завтра скажу о вашем согласии главврачу. Мне же бедненькой придется до утра.