Видит она на изнеможденных серых, щетинистых лицах напряженное внимание.

Все безмолвствуют. Не шелохнутся.

«Они ждут также как и я» — решает Феня. — «Что-то нам скажет вождь»?

Неподалеку возвышается трибуна, сколоченная из жидких досок. Трибуну покрывает снег.

«Отсюда он будет говорить».

Вдруг шум и движение в толпе. Слышутся крики:. Идет. Он идет».

Феня тянется вперед, смотрит кругом и видит.

Расступается толпа. В белом снежном промежутке не спеша идет Ильич. Он, как всегда, в темной кепке и осеннем пальто. Руки засунуты в карманы пальто. Идет и смотрит вниз под ноги.

И видит Феня, как вся площадь тянется к нему сотнею тысяч рук. Но он идет вперед. Не смотрит по сторонам. Мерной железной поступью подходит к трибуне. Входит на нее.

«Вот он великий вождь мировой рабочей революции. Вот он возле нее».

Его лицо исполнено непреклонной решимостью. На лбу запала глубокая складка.

Что-то раскаленное, огненное, говорит Ильич. Слова непонятные Фене. Но смысл всей речи ясен без слов. Как всегда он зовет к битвам, к борьбе и победе.

И вот уже не площадь окружает ее со всех сторон, а необъятное глазом поле, усеянное народом. И чувствует Феня, как с каждым звуком его голоса у всех растет и ширится могучий порыв. Закипает безудержная отвага в сердцах.

«Скорей бы в бой!»

В комнате темно, и жарко и душно. За окном далеко кричат петухи. Тихо. Тихо. Невыносимо жарко под одеялом. Феня сбрасывает его с себя, садится на кровати.

«Нет, лучше я не буду спать до утра» решила она. Оделась. Зажгла настольную электрическую лампу. Комнату наполнили синие отсветы абажура. На столе образовался большой ярко-оранжевый круг. Феня села в раздумьи у стола.

Она мысленно рассуждала с собой, как бы убеждая себя, но обращаясь мысленно к нему, к Пете: раньше мы подпольничали. Замыкались в узком кругу, в узкой работе. Тогда я могла дать волю своему чувству и почти целиком принадлежать ему. Но нынче — кипит революционное пламя. Не хватает сил у партии. Дело освобождения рабочих поставлено на карту и вот теперь я не имею права насколько нибудь уйти от работы. Я не имею права позволить своему чувству завладеть собою. Быть вместе с тобой. Это будет недостойно коммунистки. Ты посуди сам. Что будет, если мы будем вместе. Я буду заботиться о тебе. Буду следить за твоим здоровьем, болеть твоими неудачами. Словом, я буду твоею женою, но я не буду бойцом партии. А задачи так велики — цель так священна — долг так ясен — дорога так светла — что у меня не должно быть сомнений. Если бы ты был со мною, ты сказал бы то же самое и рассмеялся.

Но, милый Петенька, все же у меня сомнения есть. Я думаю, права ли я, рассуждая, что теперь вместе нам быть нельзя. Что прежде дело, а потом личное. Разве нельзя соединить и то, и другое? Разве нельзя и любить, и совместно работать? Но мне кажется, что все же я больше права, чем не права. Ты посуди сам. Если мы будем вместе, то у тебя я отниму много внимания и времени. А этого я не имею права делать, в такой критический момент, когда враг близок к победе. Но я люблю тебя и в этом моя боль. Я хочу видеть тебя, слышать твой голос. Быть возле тебя. Петенька милый. Мне невмоготу не знать, что с тобой. Душат рыдания. Я плачу А вдруг ты болен… В плену… Нет. Не может быть, ты ни за что не сдашься в плен.

Петенька милый, когда я видела тебя в последний раз, мне показался упрек в твоих глазах. Не упрекай меня. Мне больно. Не из каприза я уехала от тебя из губернского центра в эту трущобу. Я и тогда так рассуждала, как теперь. Я сказала себе, что я увидела и должна удовлетвориться этим. Но не подумай, милый Петя, что эти настроения закваска старого. Я уже давно осознала, что в том вопросе был прав ты, а не я. Я уже давно сказала себе, что виновата была я, в разрыве. Чувство оказалось у меня сильнее самолюбия. Ведь пойми, я тогда была взбалмошной девчонкой. Только один год состояла в партии. Играла в полное равноправие во всех отношениях. Но ты тоже был немного неправ, когда ушел от меня и не писал мне долгих пять лет. Тебя поразило мое озорство. Мое упорное нежелание подчиниться какому бы то ни было закону, — даже закону природы. Но ты должен был понять меня и сказать себе: «Это у нее озорство юности». И ты не должен был уходить прочь.

Твоя ошибка, дорогой Петя, была в том, что ты принял меня за взрослую, тогда как я еще была взбалмошной девчонкой. И я знаю, почему у тебя такой взгляд на меня сложился. Потому, что ты с первых же дней нашего знакомства увидел во мне много смелости и даже грубости. Тебя поразило точно так же то, что я первая написала тебе записку о том, что люблю тебя. Я, конечно, тогда тебя любила — но любила, как старшего товарища, тебя так все любили. А ты принял эти писания за серьезный продуманный шаг взрослого человека. Ты искренно полюбил меня… Но потом через два года ушел от меня.

Пойми же, Петенька, что и ты в нашем разрыве — кое в чем виноват. Почему ты не спросил у меня ни разу о моем прошлом? Ты даже не спросил у меня, где у меня родина и есть ли она. Ты за два года не полюбопытствовал узнать, какое я получила воспитание. В какой среде выросла. Как пришла к революции. Ты взял меня такою, какою я была, когда мы полюбили друг друга.

Если бы ты знал, что я воспиталась в семье разорившегося ремесленника. Выросла в грязи и вони кухни, ты бы поступил иначе. В угарном чаде слесарной мастерской, в матерщине и разврате сложилась я. Если бы знал, что старшая сестра за хлеб для семьи продавала свое тело. Особенно, когда умер отец. К ней приходили жирные мерзавцы — купцы, давали гроши, били ее, пьянствовали и отвратительно ругались. Бедная сестра. Она на добытые деньги содержала мать ревматичку калеку, двоих маленьких братьев и меня.

В партию я пошла, желая разрушить этот скверный порядок вещей, когда одни вынуждены продавать за кусок хлеба свое тело, а другие покупать его. Где одни роскошествуют, другие умирают от голода. Желала этого я больше чувством, чем рассудком. Мне было 18 лет. И даже долгое время, находясь в партии, я не могла отрешиться от этих бунтарских настроений. Временами мне хотелось прибегнуть к помощи пуль, динамита, резни. Каждая условность, во имя которой губились жизни и калечились характеры, вызывала во мне жгучую ненависть. Я горела жаждой сегодняшней борьбы, мне часто было тесно в рамках партии. Долгое время прошло, когда я наконец сама поняла, что нужна не вспышка, а упорная долгая борьба за организацию рабочего класса для борьбы. Но ты, Петенька, не облегчил мне мук этих исканий. Ты принял мои слова и действия за мою сущность. Подростка за взрослого. И там, где нужно было прибегнуть к убеждению, ты разошелся со мной, точно со взрослым человеком.