— Не всматривайся, Петя. Все равно ничего не узнаешь. Они повешены несколько дней. Слышишь запах. А такая смерть безобразит лица.

— Я уверен, — прошептал Борин, что все эти мученики мне хорошо знакомы. Больно, что ни одного не узнать. Меня душит гнев. К чему эта издевка и надругательство над человеком? Жалкая попытка запугать рабочих.

— Почему мы не догадались снять с казака кинжал, — сказал вполголоса Амо. — Мы бы им обрезали веревки.

Подошли ближе.

— Эй, держись стороной, — раздался голос от церкви. Эй, стрелять буду.

— Уйдемте, — прошептал Борин. — Все равно не к чему обрезать веревки. Если даже и обрежем, то какая от этого польза. Их опять повесят, а нас арестуют и тоже повесят.

— Здесь неподалеку живет товарищ, про которого я говорил. Направо, в переулок. Пойдемте.

Федор повлек за собою друзей. Прошли несколько переулков, остановились на углу, возле закрытого лабаза, с черной вывеской.

На вывеске большими белыми буквами было написано «мука».

— Погодите тут, — шепнул Федор, — а я пойду, дам ему условный сигнал.

— А вдруг его там нет?

— Ну, не беда. Как нибудь обернусь. Скажу, что спутал номер дома и улицу.

Федор скрылся в переулке.

Шли томительные минуты. Наконец, Федор вышел из переулка в сопровождении высокого бритого человека, в фуражке со значком.

— На небольшом расстоянии, идите следом за нами, — шепнул Федор. — Вместе неудобно.

Впереди шел Федор, позади в нескольких шагах информатор, за ним остальные.

— Чорт возьми, у меня так устали ноги, — сознался Амо, что хоть ложись посредине улицы и умирай.

— Нужно потерпеть, у меня тоже ноги словно чужие. Я даже боль перестал чувствовать.

Шли мучительно медленно и долго. Давно миновали центральные улицы, потянулись переулки и улички, с сонными домиками, без огня в окнах. Было уже поздно. Луна стояла почти в зените. Ни человека, ни собаки вокруг не было. У самого конца города, среди пустошей, показался каменный особнячок. Информатор взошел на парадное крыльцо его, вынул ключ и не спеша открыл двери. Сам вошел, оставив двери раскрытыми. Федор скрылся за ним. Немного погодя туда же вошли остальные. Информатор закрыл двери на ключ, ввел их в хорошо меблированную комнату.

— Комната принадлежит моему товарищу, он сейчас в командировке. Хозяева интеллигенты, настроены к нам благожелательно. Чувствуйте себя в пределах этой комнаты вполне свободно. В коридоре тоже. Но на улицу не выглядывайте и не выходите. Не рекомендую. В этой комнате вы пробудете ночь и завтрашний день. А ночью мы вам принесем костюмы, документы, подыщем квартиру и свяжем вас с организацией. — Лицо у информатора свежее, молодое, но серьезное.

— Садитесь, побеседуем, — сказал Федор ему.

— Нет, не могу. Я должен отправляться к себе. Хождение по городу разрешено до двух, а теперь, — он посмотрел на ручные часы — пятнадцать минут второго. Я должен итти.

— Хорошо, один вопрос, — обратился к нему Борин. — Кто из здешних в числе повешенных?

— Все здешние. 12 рабочих из депо железной дороги, три сотрудника Чека.

— Кто?

— Не знаю имен.

— Еще кто?

— Секретарь Губкома…

— Как? Бедный, славный старик.

— Еще пятеро военных и учительница.

— Какая?

— Черская.

— Так ведь она беспартийная.

— Ее повесили за то, что она преподавала в красноармейской школе и посетила два раза наше ячейковое собрание. Ну, мне пора. До свиданья, товарищи. Занавеску не открывайте.

— До свиданья.

Информатор ушел, закрыв за собою снаружи дверь на ключ.

— Буду спать, не раздеваясь, — категорически заявил Федор и в одежде рухнулся на пол. Борин стащил с постели одеяло и подушку и отдал ему. Погасили свет.

С утра и до вечера они были в напряженном молчании. Несколько раз за день кто-то подходил к дверям парадного, дергал за ручку.

«Кто бы это мог быть?» — думал каждый из них.

— Может быть, ребятишки балуют на улице, — попробовал рассеять тревогу Федор. Но голос у него звучал не убедительно. Он сам не был уверен, что дергают ручку парадного уличные ребятишки.

Через стенку заплакал ребенок.

«Ишь ты как слышно, — подумал Федор. — А мы-то ведь как громко разговаривали».