К утру, когда взрывы затихли, цепь ушла.

За окнами посветлело. На целые версты заблестели холодной сталью рельсы. Борин оделся и сел у окна. Вскоре из соседней комнаты пришел Котлов. Угловатое лицо его было сонное и поэтому еще более угловатое.

— Как спали? — спросил он, и, не дожидаясь ответа, добавил: — Вы тут в комнате сидите и никуда не выходите. Жена уже поставила самовар. Попьете чайку. А я иду на работу. Слышите, гудки. Приду к вечеру. Что нужно купить, скажите жене, она достанет. За себя не бойтесь.

Котлов ушел, слегка позевывая и закрывая рот огромной ладонью.

День тянулся медленно. Борин ждал с нетерпением Федора, но он почему-то не приходил. Надоело смотреть в окно. Бездействие и неизвестность утомляли.

Вдруг хлопнула дверь в соседней комнате. Раздались торопливые шаги. В комнату вошел Котлов. Лицо у него было сильно взволнованно.

— В депо объявили забастовку, — прерывистым голосом сказал он. — Организаторы — сами рабочие. В связи с вчерашними взрывами на станции контрразведкой арестовано 16 рабочих. Трое из них наши из депо. Двоих избили до полусмерти и отпустили нынче утром. Они, окровавленные и истерзанные, явились прямо в депо. Рабочие всколыхнулись. Требуют освобождения остальных четырнадцати и наказания для палачей… Послали делегацию из трех стариков, неизвестно, что будет.

Котлов уселся на стул, тяжело дыша.

— Ух, запыхался.

— А где теперь рабочие?

— В депо.

— А меньшевики там есть у вас?

— Есть, — они теперь говорят во всю, рты развязали, хотят отговорить рабочих от забастовки. Рабочие их не слушают, они ждут с нетерпением возвращения делегации.

— Рабочие вооружены?

— Есть оружие… у многих.

— А если делегацию арестуют — возможно выступление?

— Неизбежно… собираются пойти демонстрировать к властям.

Борин подумал. Затем сказал?

— Надо рабочих повести за собой. Делегатов безусловно арестуют. Рабочих здесь мало и с ними считаться генералы не будут. Надо использовать момент возмущения, чтобы раскрыть глаза рабочим на классовую сущность деникинцев. Надо повести их целиком за собой. Остатки выбить из-под тлетворного влияния меньшевиков. Нужно растолковать им, что боевое выступление необходимо, но не сейчас. Если теперь они выйдут массою на улицу, то их на полпути перерубят казаки… Самое лучшее, если они объявят однодневную забастовку протеста и разойдутся по домам из депо. А к боевому выступлению пусть лучше подготовятся, согласуют выступление с выступлением нашего партизанского отряда… А если будет возможно, пусть предварительно завяжут связь с Красной армией на нашем участке фронта.

— Да, да, — утвердительно вторил Котлов. — Хорошо было бы вам явиться туда и сказать несколько слов рабочим. Это подействует. Хотя и опасно вам появляться, но можно будет скрыться. Иначе рабочих не удержишь и непременно наделают глупостей. Да риск-то не особенный вам пойти. О нашей забастовке еще власти не знают. Вокзал еще не оцеплен…

— А далеко депо?

— В двухстах шагах.

— Тогда пойдемте скорее.

Котлов быстро побежал в соседнюю комнату и вернулся с засаленной брезентовой курткой, набросил ее на плечи Борина. А на голову напялил свой картуз. Борин беспрекословно повиновался.

— Ну, пошли.

Они сбежали по лестнице. Почти бегом пробежали железнодорожную площадь, покрытую рельсами, шпалами, товарными вагонами. Пробежали через мостовидный кран, через который во все стороны пробегали параллели рельсы. Вот и депо. Железный овальный сарай, с раскрытыми настежь огромными воротами. Из сарая выглядывают зеленые и черные паровозы. Обычного стука и грохота не слышно из депо. Они вбегают узким проходом между больными паровозами, в огромную боковую залу. Черные чугунные арки нависли над ними. Симметрично уходят вдаль корпуса. Высоко, вверху выбитое, запыленное и засыпанное сажей окошко. В окошко виднеется клочок голубого неба. У стен внизу и во всех направлениях по залу тянулись железные стойки, верстаки, огромные колеса, горна с мехами, железные брусья, винты, тиски, машины с колесами и валами. Небольшие паровые молоты. Машины не движутся. Возле них не видно людей.

Они свернули налево в двери. Борин увидел куполообразный зал, переполненный рабочими. Рабочих было несколько сот человек. Среди них Борин заметил несколько женщин и стариков. Кожанки, неуклюжие брезентовые костюмы, засаленные и измазанные в мазуте, солдатские штаны, опорки на ногах, пестрели всюду. Морщинистые, пасмурные лица опушены вниз. Слышен шум многоголосой речи. Подошли ближе.

В кругу рабочих на верстаке, держась одной рукой за ремень привода, говорил рабочий с выбритым лицом, смертельно бледным. Борин услышал последние слова его речи.

«И нужно, поэтому, товарищи, нам смириться… потому что ничего мы поделать не можем… А только через эту нашу глупость пострадают наши семьи, да и мы сами… Стенку лбом не прошибешь… А тех, которые вызывают вас на выступления, — не слушайте… Выступали уже не раз… Сами знаете, а видите, ничего не выходит, только смерть и разорение для нашего брата»…

«Правильно, Матвей», — поддержали оратора несколько голосов.

«Давай, разойдемся, ребята, пока шею не накостыляли»…

Оратор спрыгнул с верстака, нахлобучил на голову засаленную фуражку. Стал в стороне. Дрожащими руками принялся сворачивать папироску, то и дело перешептываясь с двумя соседями.