Ставорский нервничает, часто посматривает на луковицу серебряных часов. Время от времени останавливается у окна, смотрит на Амур. Там, по неоглядной излучине почерневшей реки, бегут, перекипая, гряда за грядой волны с белыми бурунами на горбинах. Далеко-далеко, под тем берегом Амура, возле Пивани, сквозь мглистую сетку темнеет кургузый катеришко. Отчаянно борясь с волнами, он тащит на буксире плоскую халку [1] , груженную камнем. Кажется удивительным: почему она не тонет? Халка то и дело исчезает с поверхности воды, и каждый раз кажется, что она уже потонула; но нет, черная ее полоска вновь и вновь появляется позади катера.

А у этого берега Амура дымят пароходы — два буксира и один пассажирский. Последние. Сегодня должны уйти. За ними, подальше, — вереницы барж. По сходням бегут цепочки людей с мешками, ящиками, с «козами» на спинах, нагруженными кирпичом. Хотя время только к полудню, за окном до того пасмурно, что кажется, опускаются сумерки.

Осторожный стук в дверь.

— Войдите! — Ставорский круто повернулся от окна.

Кто-то дернул за ручку и затих.

— Да сильнее! — крикнул Ставорский, шагнул вперед и ударом ноги с треском распахнул дверь.

— Здравия желаю, Харитон Иванович, — просипел гость простуженным басом.

— Закрывай быстрей дверь, холода напустил! — вместо приветствия недовольно сказал Ставорский.

— Дозвольте раздеться?

— Раздевайся.

Гость, бывший казачий урядник Карнаухов, снял дождевик, стряхнул с него воду у порога, потом стащил старый ватник и все это повесил на гвоздь рядом с полушубком хозяина.

Ставорский покосился на ватник, спросил:

— Вшей нет?

— Что вы, что вы, Харитон Иванович, я за собой слежу.

Карнаухов разгладил на круглой, как шар, почти облысевшей голове реденькую поросль, вытер рябое, глянцевито-бурое лицо довольно грязным платочком, потом долго сморкался. Был он невысок, до уродливости широк в плечах, отчего голова казалась по-детски маленькой. Тускло-свинцовые глазки его то живо бегали, то застывали, нацеливаясь на собеседника или на какой-нибудь предмет.

— Спирт принес?

— А как же, Харитон Иванович, раз велено…

— Доставай.

Карнаухов запустил руку в карман дождевика, извлек бутылку, туго закупоренную грязной бумажкой. На столе появился кусок кетового балыка, краюха черствого хлеба.

— Ну, за что же выпьем, Харитон Иванович? — спросил Карнаухов, поднимая стаканчик — мыльницу от бритвенного прибора, — до краев наполненный разведенным спиртом.

— Сейчас придет одна женщина, — вполголоса сказал Ставорский. — Она передаст важные указания. Так вот давай за объединение сил.

— Ну, за объединение так за объединение.

Они выпили, закусили молча.

— Там у тебя, говорят, двое новых? — Ставорский исподлобья посмотрел на Карнаухова.

— А кто сказал?

— Кто же может сказать, кроме верных людей!

— Появились двое старых дружков Рогульника. Но я их еще не видел. Сказывают, вместе скрывались на прииске в прошлом годе. Обещал привести. На рыбалку вместе поедем. Там и прощупаю их.

— Если будет что-нибудь порядочное, приведешь ко мне, — сказал Ставорский, снова берясь за бутылку. — Зимой предстоят важные дела.

Ставорского и Карнаухова связывал очень маленький и непрочный узелок, но концы его уходили за рубеж, в Маньчжурию, и там переплетались в большой и запутанный клубок.

Сложное это было время на дальневосточной границе. Прошло только девять лет, как отгремели залпы гражданской войны на Дальнем Востоке. Но остатки контрреволюционных армий, выброшенных с советской территории, не ушли далеко. В большинстве своем они разбрелись рядом с границей, в Маньчжурии. Авантюристы, профессиональные убийцы, бывшие каратели, лишенные родины и крова, рыскающие в поисках поживы, готовы были служить кому угодно за один только приют и корм.

Так образовался довольно дешевый рынок наемников. Словно воронье на падаль, со всего света слетались сюда агенты империалистических разведок — заправилам капиталистических держав требовались шпионы и диверсанты для борьбы против первого в мире рабоче-крестьянского государства.

В конце концов всем этим отребьем завладела японская военщина, захватившая Маньчжурию.

Не успели еще японские заставы расположиться на линии границы, протянувшейся более чем на три тысячи километров от Южного Приморья до Забайкалья, а японская разведка уже приступила к делу. Поначалу, для видимости, японцы объявили о своем намерении объединить русскую белоэмиграцию и чуть ли не предоставить ей автономию. Этим они старались привлечь на свою сторону симпатии битого контрреволюционного «воинства». В действительности же все делалось как раз наоборот — они разъединяли белоэмиграцию и по частям подчиняли себе.