Политический смысл всего, о чем сказано выше, — продолжала читать Уланская, — состоит в том, чтобы кризис на стройке зрел постепенно и согласовывался с нарастанием общего кризиса по всей стране. Кульминационный пункт — организованный саботаж и всеобщий голод, по нашим подсчетам, предвидится где-то в апреле. Тогда и должны начаться беспорядки, которые создадут необходимый хаос и благоприятные условия для нашего организованного выступления. Мы начнем его сразу с восстания и подвозки американского хлеба».

Все то время, пока Уланская читала, за столом никто не произнес ни слова. Карнаухов жевал балык, Ставорский с аппетитом обсасывал кетовую шкурку. Уланская, подперев нежный подбородок ладонью, вся сосредоточилась на расшифровке стенограммы.

— «О кадрах. Задача состоит в том, чтобы к весне у вас была создана сильная боевая организация. Необходимо сколотить ударную группу. Надо выявить и точно учесть все наличие оружия и в нужный момент мгновенно захватить его. Должны быть арестованы руководители строительства под тем предлогом, что они виновники голода и бесхозяйственности. Карнаухову возглавить ударную группу. Его задача — осуществить военную операцию. Политическая часть будет осуществлена другими.

И последнее: среди руководителей строительства наблюдается серьезный разброд. Секретарь парткома и начальник строительства настолько далеко зашли в своих разногласиях и борьбе, что это перерастает в факт политический. Необходимо всячески поощрять антагонизм, содействовать сколачиванию противодействующих группировок вокруг них. Это усугубит трудности в руководстве строительством».

Уланская положила руки на листки, испещренные стенографическими знаками, и сказала, устало глядя в лицо Ставорского:

— Вот и все. Шеф просил все хорошо продумать.

— Лариса Григорьевна, — заговорил первым Карнаухов, — скажите, ради бога, почему он сам не захотел показаться нам?

— Не прикидывайтесь, Карнаухов. Вы же отлично знаете, что такое конспирация.

— А он как будет — московский аль хабаровский?

— Из Москвы.

— Постоянный тут аль на время посетил? Это я к тому, что там сказано про политическую власть: дескать, ею руководствовать будут другие. А которые эти другие? Кого они из себя представляют, какую власть? Мне это очень даже нужно знать.

— Я политических вопросов не касаюсь. — Уланская решительно сложила свои записи в сумочку, встала. — Разговор этот ведите с Харитоном Ивановичем. Проводи меня, Харитоша.

Уже в коридоре Уланская повернула к нему голову и шепнула в раскрасневшееся от спирта лицо:

— Я приду к тебе вечером, Харитоша, не возражаешь?

— Буду рад, Ларочка.

Оставшись вдвоем, Ставорский и Карнаухов распили остаток спирта.

— А все-таки вы мне скажите, Харитон Иванович, — спросил Карнаухов, — какую политическую власть они думают посадить? Я к тому это говорю, что сходится она с нашей, крестьянской, аль нет? У нас же, у «Приморских лесных стрелков», думка — прогнать коммунию с Дальнего Востока, а потом отделиться от России.

— Отделиться вам все равно не позволят. — Ставорский встал, сыто выпятив грудь. — А если и отделитесь, то Россия быстро вас раздавит.

— Так у нас же союзник — Япония.

— Ну, так союзник проглотит вас!

— Не должно быть.

— Сила России была и есть в ее единстве. А то, что вы задумали отделиться, — ерунда… Ну ладно! Рано делить шкуру медведя. Тебе пора. Не вздумай заходить ко мне. Когда потребуешься, сам разыщу!

Незадолго до наступления сумерек пасмурные просторы огласил басовитый, тревожный своей нескончаемостью хор пароходных гудков. Эхо волнами катилось через болотистую топкую низину, через зябко торчащие среди пней шалаши к Силинскому и Мылкинскому озерам, в таежную даль, завешенную сеткой дождя.

— Что это они так гудят? На пожар, что ли? — спросил Брендин.

— А знаете, что это? — сказал Каргополов. — Это же последние гудки. Последние пароходы уходят!

Ребята прислушались. Мокрые, посиневшие, не обращая внимания на моросящий дождь, они стояли, думая каждый о своем. У всех в эту минуту сжалось сердце. На целые полгода обрывается связь с внешним миром. Что-то готовит зима?..

Но вот гудки смолкли.

— Всё! — произнес кто-то. — Теперь дезертиров не будет — некуда бежать.

Все засмеялись и неторопливо зашагали своей дорогой.

Весь конец октября и начало ноября стояла промозглая погода. Над Амуром и сопками ползли свинцовые тучи, из них то и дело сыпалась холодная изморось. Строительная площадка превратилась в сплошную торфянистую топь, вымешанную тысячами ног и колес. Сотни людей в эту пору не выходили на работу; они сидели без обуви — обещанные сапоги так и не попали на стройку.