Но вот, проснувшись утром седьмого ноября, все увидели: кругом белым-бело! За ночь навалило снега почти до колен. Свежий, пушистый, он напитал воздух сладким бодрящим запахом, сделал все вокруг празднично-нарядным и торжественным.

Не успели собраться колонны демонстрантов, чтобы идти на митинг, как снова повалил снег. Стало удивительно тихо, снежинки падали медленно, будто с неба спускались тучи легких мотыльков; было слышно, как они шуршат. Когда же колонны пришли на Песчаную сопку к наскоро сколоченной простенькой трибуне, снег падал стеной. Звуки духового оркестра и голоса ораторов глохли в снежной кутерьме.

А за полдень подул ветер — все сильнее да сильнее, и началась пурга: казалось, весь снег поднялся в воздух и закружился в шальном хороводе.

Так пришла и окончательно водворилась на Амуре зима.

Вскоре после Октябрьских праздников собралось расширенное заседание парткома Дальпромстроя. Кроме членов бюро, на заседание были приглашены руководители отделов, секретари партячеек, начальники участков, партийные и беспартийные, в том числе Саблин, Ставорский, Липский. Заседание проводилось в просторном кабинете Коваля, в недавно перестроенном кулацком доме.

Фалдеев появился в сопровождении Кривоногова и Панкратова — все они были одеты в белые солдатские полушубки, — когда в приемной начальника строительства уже толпилось довольно много людей. Едва заметными кивками отвечая на приветствия, тройка с решительным видом прошла сквозь клубы табачного дыма в кабинет, не постучавшись в дверь. Вскоре туда же прошел Бутин, на ходу пожимая руки.

— Ну и будет же сегодня драка, братцы! — послышался насмешливый голос из угла, когда дверь в кабинет захлопнулась.

— С чего это ты взял, Савенков?

— А не видишь, Фалдеев-то темнее тучи!

— Он всегда такой, — неодобрительно промолвил низкорослый толстяк с бритой шишкастой головой и черной повязкой на глазу — начальник отдела кадров Шаповалов. — Власть не могут поделить…

Все, кто знал подоплеку отношений секретаря парткома и начальника строительства, не могли не чувствовать, что действительно гроза надвигается.

Войдя в кабинет начальника строительства, Фалдеев не подошел к столу Коваля, а лишь коротко бросил «здрасьте» и стал снимать полушубок. Только повесив его на крючок поодаль от кожаного пальто Коваля и зачесав назад жиденькие черные волосы, отчего они заблестели, сказал:

— Народ собрался. Начнем?

Коваль вышел из-за стола.

— Что ж, я готов.

На его место бесцеремонно водворился Фалдеев, и тотчас же Кривоногов услужливо положил перед ним папку с бумагами. Был он гладко выбрит, за добрую сажень распространял тонкий запах духов.

— Я попрошу, Андрей Кондратьевич, чтобы здесь не курили, — проговорил Коваль, усаживаясь в углу возле столика, на котором стоял графин с водой.

— Да, курение нужно воспретить, — согласился Фалдеев и, не отрываясь от бумаг, бросил Кривоногову: — Зови людей, Никитич.

Кабинет наполнился шарканьем ног, гулом, синими клубами табачного дыма, привалившими из приемной.

— Товарищи, категорическое требование: здесь не курить, — строго сказал Фалдеев, постучав карандашом по столу.

Все расселись, но человек десять осталось без мест.

— Лариса Григорьевна, прошу вас, распорядитесь, чтобы доставили десяток стульев, — подчеркнуто мягко сказал Коваль Уланской, теребя бородку.

Фалдеев поднялся и выжидающе молчал, пока вносили с грохотом и расставляли стулья. Но вот все стихло. Фалдеев выдержал паузу и медленно заговорил жиденьким баском:

— Товарищи, мы сегодня собрались, чтобы подвести итоги большой полосы нашей деятельности, начавшейся со дня высадки на этом пустынном амурском берегу и до того, как ушли последние пароходы. Полоса эта ознаменовалась крупными событиями как в мировом масштабе, так и на фронте соцстроительства в нашей стране, знаменательном тем, что мы досрочно — за четыре года — завершаем первую пятилетку и скоро вступим во вторую пятилетку, пятилетку завершения построения бесклассового социалистического общества, прокладывая путь к светлому будущему для всего человечества земного шара…

Любил Фалдеев говорить речи. Забываясь, утрачивая чувство меры, говорил и говорил… Все, кто сидел в кабинете, знали эту слабость секретаря парткома и подмигивали друг другу: «Ну, теперь держись! Развезет часа на полтора».

Все знали, что, пока он не охарактеризует давно известное международное и внутреннее положение на «данном этапе», он не остановится, и терпеливо ждали этой минуты, думая каждый о чем-нибудь своем.

Ну вот Фалдеев произнес здравицу в честь мировой революции, и все оживились: сейчас начнется главное.