– Кто болтает такие глупости?! – возмутился Праву. – Никакой организации там нет. На Коравье было покушение – это верно. А что касается Росмунты – все сплошная выдумка. Да, она дочь американского торговца. Но ничего о нем не знает. Выросла в чукотском стойбище и даже иной раз переживает, что отличается от земляков.

Пока Праву рассказывал, жена Тымнета хлопотала над угощением. Вскоре на столе не осталось места, куда бы еще можно было поставить тарелку. При виде мороженого мяса, нарезанного аккуратными ломтиками, и строганой, затвердевшей на морозе рыбы у Праву потекли слюнки.

За ужином Праву придумывал, как бы спросить о Маше Рагтытваль. Наконец решился:

– Как работает новая машина для производства клише?

– А, ты знаешь об этой новинке! – воскликнул Тымнет. – Вот машина! Теперь мы сами делаем клише. Скажем, сегодня сделали снимок, а через полчаса типография получает уже готовое клише… А раньше месяцы ждали, пока изготовят его на материке.

– Кто же работает на ней?

– Наши работают, – ответил Тымнет. – Ты ешь… Дай налью тебе… Завтра, если хочешь, я покажу тебе машину. Очень интересно!

– А те, кто в Магадане осваивал машину, вернулись в Анадырь? – спросил Праву.

– Вернулись, – ответил Тымнет.

– И Маша Рагтытваль?

– И Маша. Куда она денется?

На следующее утро Праву напомнил Тымнету, что тот обещал сводить его в типографию.

– После обеда, – сказал Тымнет. – Мне нужно срочный материал сдать. Извини меня…

– Ладно, – скрывая досаду, согласился Праву.

Он решил побродить по Анадырю, смутно надеясь на случайную встречу с Машей.

Идя по занесенным снегом улицам, обходя разворошенные автомобилями и вездеходами сугробы, Праву удивлялся новым домам, выросшим здесь за пять лет. На пустынном раньше холме высился большой поселок с двухэтажными домами, а старый Анадырь робко жался обветшалыми домишками к лиману, уступая высоту новому городу.

Праву дошел до колхозного поселка и повернул обратно, решив наконец зайти в редакцию газеты.

Он нашел Тымнета грустно сидящим за пишущей машинкой. У него был вид человека, страдающего зубной болью. Тымнет молча показал Праву на стул и принялся с остервенением колотить по клавишам. Во время короткой паузы Праву заметил:

– Ты работаешь, как заправский журналист.

– Не говори, – ответил с несчастным видом Тымнет. – Не выходит статья. Возвратили из секретариата. Черт знает, что со мной происходит. То пишешь и не нарадуешься на себя – все идет гладко и быстро, слова так и лезут из тебя… А то находит такое – ну ни слова выдавить не можешь. Проклинаешь тот день и час, когда пошел в редакцию, обзываешь себя бездарностью…

Тымнет стиснул зубы и яростно уставился на лист, вложенный в машинку.

Отворилась дверь, и кто-то вошел в комнату.

Праву не успел повернуть голову, как услышал знакомый голос:

– Подписи под клише готовы?

Это говорила Маша Рагтытваль. Праву с усилием повернулся к ней – шея вдруг будто стала железной, а шейные позвонки заржавели.

– Здравствуй, – удивленно сказала Маша. – Приехал в Анадырь?

– Да, – выдавил из себя Праву. – Я приехал в Анадырь.

Маша смущенно улыбалась и вертела в руках какую-то прозрачную пластинку.

Тымнет сердито передвинул каретку.

– Вот что, товарищ Маша, – строго сказал он. – Я не забыл, что мне нужно сделать подписи к фотографиям. Но в настоящее время я занят более важным делом.

В эту минуту Тымнет был воплощением строгости и официальности.

– Я тебя попрошу, Маша, – заговорил он мягче, вспомнив о Праву, – покажи Николаю свою машину. Будь добра. Он очень интересуется.

– Да, мне бы хотелось посмотреть, – кивнул Праву. Он пришел в себя, увидев, что Маша еще больше, чем он, смущена неожиданной встречей.

Маша повела его в цех.

Первое, что увидел Праву, нечто большое, будто живое, закутанное в темно-синий материал, цвета халатика Маши Рагтытваль. Праву сделал вид, что внимательно осматривает машину, но на самом деле все время невольно поглядывал на девушку.

Он ждал, что вот-вот она заговорит о том, как рада его приезду, как счастлива, что видит его снова. Сердце билось часто, будто Праву долго-долго бежал к ней…

– Мы закладываем сюда хорошо отретушированную фотографию, а здесь ставим чистую пластинку из особой пластмассы. Перед фотографией стоит фотоэлемент, а перед пластмассовой пластинкой резец, – не глядя на Праву, объясняла Маша.

– Как ты живешь, Маша? – перебил ее Праву.

– Ничего, – бросила девушка и продолжала чуть изменившимся голосом: – Фотоэлемент улавливает тональность рисунка фотографии…

– Ты меня ждала? – Праву чувствовал, как холодеет в груди.

Маша запнулась и опустила глаза.

– Я не собрался тебе написать, – сказал Праву. – Прости меня… Хотел написать очень хорошее письмо, а все получалось не так… Но в голове, по ночам, когда не спалось, сочинил столько писем, что не хватило бы всех командировочных вечеров, чтобы пересказать их… Маша! Не сердись…