Внизу медленно проплывала покрытая снегами гористая тундра. С высоты трех тысяч метров эта земля может показаться постороннему глазу безлюдной, безжизненной пустыней. Но Праву знал, что в долинах, на перевалах, по берегам замерзших озер и рек живут и работают его соплеменники. Эта земля тянет к себе любого чукчу, и многие люди отдают ей часть своей сердечной теплоты.

Праву долго смотрел в окно. Настроение улучшалось, и поступок, который он совершил перед собственной совестью, не казался больше таким страшным, хотя Праву дал себе клятву никогда в трудных случаях не прибегать к вину.

Коравье прикорнул в кресле и тихонько посапывал во сне.

Праву поглядел на него и заботливо прикрыл шарфом след от ножа, оставшийся на шее.

Праву разбудило тарахтенье трактора. Он соскочил с кровати и подошел к окну. Сквозь замороженные стекла ничего нельзя было разглядеть. Праву пальцем оттаял кусочек стекла. Погода отличная – сегодня уж наверняка состоится выезд агитбригады, посвященный пропаганде материалов партийного съезда.

Этот агитпоход придумал Праву. Приготовил несколько бесед, нарисовал плакаты, не один вечер просидел в поселковом клубе, составляя вместе с киномехаником Бычковым объяснения на чукотском языке к фильмам.

Вместе с Праву должны поехать Сергей Володькин, Наташа Вээмнэу, Коравье. Бычков поведет трактор с передвижным домиком на прицепе.

Задолго до отъезда, который откладывался из-за плохой погоды, возник спор, как назвать этот клуб на полозьях – красной ярангой или как-нибудь по-другому?

На изменении настаивал Праву.

– На Чукотке скоро не останется яранг, а самое передовое учреждение тундры мы будем величать по старинке?

– Нельзя так с ходу отказываться от красной яранги, – возражал Сергей Володькин. – Что в этом плохого? Красная яранга в домике – это необычно и даже романтично! Клубов у нас в стране сколько угодно: и на железной дороге в вагонах, и в автобусах, а вот яранги с трактором нет.

– О чем вы спорите? – удивился Коравье. – Пусть называют как хотят, лишь бы пастухи были в нем как дома. Я бы назвал его Дом новостей и веселого настроения.

– Очень длинно, – сказал Праву. – Пусть лучше так и остается – челгыран – красная яранга.

И вот сегодня челгыран наконец выедет в свой первый рейс по оленеводческим бригадам колхоза Торвагыргын, побывает и в стойбище Локэ. Поездка была рассчитана недели на две. Пять дней накинули на возможные неисправности, ухудшение погоды. Правда, Бычков уверял, что машина в полном порядке и может пройти не то что по чукотской тундре, а совершить кругосветное путешествие.

Праву поспешно поставил на примус чайник, разбудил Володькина и отправился за Коравье, который вчера приехал из стойбища Локэ и ночевал один в своем новом доме в центре поселка.

Снег звонко хрустел, над головой сияли звезды, и бледная полоса угасшего сияния догорала у Млечного Пути. Один за другим загорались огоньки в домах. На душе у Праву было легко и радостно. Он весело насвистывал и смотрел на теплый свет окон: за каждым из них Праву видел живущего в доме человека. Все они были в той или иной степени его добрыми знакомыми, и никто из них не удивился бы, если бы Праву вдруг постучался к ним.

Хорошо жить в таком поселке, как Торвагыргын! Не то что в больших городах, где никто не знает друг друга.

Коравье завязывал торбаза, когда Праву вошел.

– Ты готов? – спросил Праву.

– Неужели ты думал, что я могу проспать? – с неудовольствием проворчал Коравье. – Я же член агитбригады.

Каждое новое слово Коравье старался тут же использовать, вводя его в свою речь по любому поводу.

– Агитатор должен быть всегда наготове, – произнес Коравье целую русскую фразу.

Праву улыбнулся и заметил:

– Ты почему-то запоминаешь всякие мудреные слова, а простых запомнить не можешь. Не сумел вчера сказать Геллерштейну легкую фразу.

Вчера Коравье решил самостоятельно поговорить с завхозом на его родном языке и потерпел полное поражение. Не смог составить фразу, которая бы значила: он, Коравье, не возражает, чтобы в его новом торвагыргынском доме жил временно радист с семьей.

– Да, ничего не вышло, – признался Коравье. – Геллерштейн не понял меня. Он ведь тоже не русский, хотя в это что-то не верится.

– Почему не русский?

– Он мне сказал, что он не русский, а как его…

– Еврей?

– Вот! – обрадовался Коравье. – Он самый. И начальник почты Гаспарян, оказывается, тоже не русский! Я их всех считал русскими… Ты послушай, почему я запоминаю, как ты говоришь, мудреные слова, – продолжал Коравье. – Русская речь мне кажется плавно текущей рекой однообразных слов, которые я когда-нибудь да слышал. Но вдруг в этом потоке попадается, как камень посреди реки, новое слово, причудливое своим звуком. Конечно, в таком случае я обращаю на него внимание и запоминаю.