Ночью Христина передала директиву укома копейским подпольщикам.

— Снижайте добычу угля. Если не будет угля, паровозные топки заглохнут, тогда воинские эшелоны колчаковцев застрянут на станциях. Не получая подкрепления, беляки быстрее начнут откатываться обратно, мы скорее их добьем! Нужно устраивать забастовки, ни одной тонны угля на-гора!

На второй день девушка направилась в обратный путь.

Буран утих. Выйдя за околицу, Христина на миг зажмурила глаза от ярко блестевшего снега, который миллиардами изумрудов сверкал под лучами солнца. На душе было хорошо. Радовали бодрые выступления горняков, твердо веривших в близкую победу над Колчаком.

Пройдя километра два, Христина заметила небольшую группу всадников, ехавших ей навстречу. Растянувшись цепочкой, они двигались неторопливо, видимо, боясь сбиться с дороги.

«Казаки!» — девушка поспешно расстегнула пуговицы полушубка и, вынув полевую сумку с бумагами, быстро втоптала в снег.

Казачий разъезд приближался. Переминаясь с ноги на ногу, девушка стояла на сумке, ожидая, когда проедут всадники.

— Что, красавица, холодно, может тебя погреть? — весело крикнул молодой казак.

— Погрей ее нагайкой! — хмуро буркнул в бороду второй и сердито посмотрел на Христину: — Куда идешь?

— В город, на базар.

— Какой тебе базар — в такое бездорожье?

— Трогай коня, Евсеевич, — крикнул задний, напирая на лошадь бородатого казака. — И так запаздываем! — не дожидаясь, когда тот возьмется за повод, стегнул лошадь бородача нагайкой.

Всадники проехали.

Пропустив последнего конника, Христина вышла на дорогу, оглянулась и, видя, что казачий разъезд скрылся за березовым колком, разгребла снег, нашарила сумку, спрятала ее под полушубок.

Домой Христина вернулась поздно. Старая тетка, у которой она жила, открыла дверь и сказала торопливо:

— Какой-то человек целый день возле окна ходил. Не сыщик ли?

Девушка торопливо прошла в комнату, зажгла лампу, прислонилась спиной к теплой печке и, грея озябшие руки, ответила:

— Спи спокойно, тетя.

Старушка вздохнула.

— Боюсь за тебя. Как бы не арестовали… — помолчав, добавила: — Бумаги-то спрятала бы подальше. Неровен час, придут с обыском, тогда как?

— Я сейчас об этом думаю, — сказала Христина и, приподняв с помощью хозяйки одну из половиц, сунула прокламации в отверстие. Доска легла на свое место.

Христине не спалось. Подошла к маленькому столику, откинула тяжелую косу с плеча, взяла в руки фотографию Андрея и поднесла к свету.

Долго смотрела на дорогое лицо и, вздохнув, поставила фотографию на место. Жив ли? Девушка поникла головой. Огонек в лампе затрепетал, мигнул последний раз и погас. Сумрак ночи окутал комнату и одинокую фигуру девушки, неподвижно сидевшую на стуле.

Утром, чуть свет, Христина достала прокламации из тайника. Сунула под меховой жакет и, простившись с тетей, вышла на улицу. Огляделась. Никого.

Через час, купив билет на пригородный поезд, вышла на перрон.

Там толпились мешочники, прошла дама с носильщиком, проковылял, опираясь на палку, старичок в форменной фуражке с полинялым околышем, из ресторана вышла группа пьяных каппелевцев. Один из них, задев Христину плечом, нагло уставился на нее.

Христина вошла в тамбур. В вагоне сидеть не хотелось: там было накурено, пахло сырой одеждой, портянками, как обычно в общих вагонах.

Выглянув еще раз на перрон, девушка вздохнула с облегчением. Каппелевцев не было. У вокзала толпилась группа солдат. На их усталых, бледных лицах лежала печать безразличия ко всему, что их окружало. До отхода поезда оставалось минуты три. Христина снова вышла на перрон, посмотрела по сторонам, подошла к широкой доске расписания поездов и, вынув какую-то бумагу, сделала вид, что сличает запись. Раздался звук паровозного гудка. Обронив недалеко от солдат лист, Христина вернулась в вагон. Поезд набирал скорость.

Вскоре один из солдат поднял оброненный Христиной лист бумаги посмотрел и, кинув быстрый взгляд на опустевший перрон, произнес чуть слышно:

— Прокламация.

— А ну-ко, читай, — окружив его плотным кольцом, солдату придвинулись ближе.