И череп вдруг валится на траву - и потроха падают мерзкой сырой грудой.

И Аши видит рядом с этой грудой круг жёлтого света. Свечу.

Аши оглядывается. За ним, в дверном проёме, стоит Рами, держит свечу в глиняном подсвечнике. Лицо у Рами в жёлтом свете белое и неподвижное, как у трупа. Рами смотрит на кучу гнилых потрохов, на разрубленный череп, который светится всё слабее. Переводит взгляд на лицо Аши.

– Он уже не страшен, - говорит Аши. Его начинает мелко трясти, хотя опасность уже миновала.
– Он больше не причинит зла.

Рами гладит Аши по щеке. Аши чувствует, как у Рами дрожат пальцы. Рами говорит шёпотом:

– Как ты мог пойти сюда, убить вампира...

– Ты же мой друг, - шепчет Аши.
– И Дита... А твои отец и мать любят мою мать. Я увидел. Я не мог...

– Все могут, - шепчет Рами.
– Любой может, когда его не касается - не ввязываться.

– Любой смертепоклонник, - говорит Аши почти в полный голос.

Рами прижимает палец к его губам:

– Тише, кто-нибудь проснётся. Отец проснётся. Я не знаю, что он скажет.

Аши кивает: ему понятно.

Рами спрашивает еле слышно:

– Кто такой Тадзид?

– Мой бог, - говорит Аши.
– Бог из джунглей.

И Рами сразу всё становится ясно. Он больше не задаёт о джунглях ни одного вопроса. Да и вампир ему интереснее, чем джунгли.

– Скажи, Аши, - говорит Рами, - можно ли мне сгрести заступом это гнильё? Можно ли выбросить в выгребную яму?

Аши смотрит на гнилые внутренности. Думает.

– Что с ним теперь будет?
– думает Аши вслух.
– Нет ему больше посмертия на службе у Хагимы. А что ему есть, Рами? Думаешь, после этого - после чужой крови, мёртвых детей, железных клыков - он сможет достичь благодати?

Рами качает головой.

– Нет. Благодати ему не видать.

– Думаешь, - продолжает Аши, - после того, что он дал смертному человеку себя зарубить тем тесаком, каким рубят в джунглях бамбук, простым тесаком, который - вовсе и не оружие, человеку, который - вовсе и не боец, и не просветлённый... Думаешь, после всего этого Хагима возьмёт его к себе?

– Нет, - говорит Рами уверенно.
– Не возьмёт. В наказание.

– Значит, одно из двух, - говорит Аши.
– Либо он свалился на нижний круг, стал москитом, пиявкой, нетопырём - либо вообще ему по земле не ходить, а быть ему ниже нижнего, там, где горит вечное пламя, и демоны катаются верхом на чёрных крылатых буйволах.

– Похоже, - соглашается Рами.
– Похоже, гореть его душе в этом пламени, пока Хагима не сжалится и не подаст ему руку.

Аши смотрит на него.

– А разве Хагима может сжалиться?

И тут Рами начинает кое-что понимать.

– Никогда, - говорит он с ужасом.
– Никогда ему не покинуть этого огня. А ведь он когда-то был человеком...

– Да, - говорит Аши.
– Поэтому-то мы и не должны кидать потроха в выгребную яму. Мы-то не смертепоклонники, чтобы обрекать душу на безысходные муки - даже если это душа вампира. Давай сделаем то, что должно делать для умершего человека - и пусть уж дальше его душа найдёт себе место.

Рами не спорит. Они сгребают гнилые потроха в старую корзину и просят Шогдара Вечно Сияющего сделать эту корзину колыбелью для останков - больше у них ничего нет. Они берут корзину - тяжёлую, как смертный грех - и тащат её за деревню, на поле рядом с кладбищем. В самый глухой ночной час они с трудом разводят на поле погребальный костёр - всё в росе, он еле загорается - и жгут потроха вампира в корзине. И вдвоём молят Шогдара освободить эту несчастную душу.

Они думают, что им придётся жечь эти останки до утра, но корзина вдруг вспыхивает ярким зелёным пламенем и за краткое время рассыпается пеплом. И от костра - только серый пепел. И джунгли странно притихли, даже ветер улёгся.

И людям становится ясно, что всё кончено и надо идти спать.

Они идут. Рами, прощаясь, говорит Аши:

– Ты - мой брат. Пусть люди болтают, что хотят.

Аши улыбается.

– Как бы тебе завтра не пожалеть об этом.

Рами касается его щеки:

– Благодати тебе, - в знак того, что не пожалеет.

Они расстаются, и Аши уходит спать. Всё, что ему мешало - исчезло. Аши засыпает, и ему снятся золотые змеиные глаза Чонгры. Ему снится белый город, затопленный джунглями, как водой. Ему снятся древние рассыпающиеся статуи, больные проказой времени. Маленькие бородатые обезьяны, играющие в сухой чаше фонтана. И старая, пыльная, с отколотым уголком, стеклянная картинка, на которой нарисован Тадзид.

У Тадзида золотые змеиные глаза, как у Чонгры. Древнее, юное, насмешливое лицо, как у Чонгры. Волос не видно из-под белых и оранжевых цветов на голове, цветы - как корона. Он укутан зелёным плащом. Птичья лапа в золотой чешуе держит горсть прорастающих семян.

Картинка - в кумирне, разрушенной джунглями. Перед ней уже много-много лет не жгли благовоний.

Тадзид - бог джунглей, в джунглях - и люди забыли о нём. Неужели он ещё помнит о людях?

Неужели это дхангу не дают ему забыть?