Я буду умирать долго, думает Аши, но, в конце концов, всё-таки умру и уйду на другой круг бытия. Но если я стану смертепоклонником - не освобожусь никогда. Аши вспоминает саркастическую ухмылку вампира. Ему страшно и больно, очень страшно и очень больно.

Ему страшно умирать, пережив только восемнадцать дождей. Но есть вещи более ужасные, чем смерть. Вампир, волочащий по дорожной пыли свои кишки, терзающий железными зубами человеческую плоть. Вампир стоит перед глазами Аши, как наяву.

Облик вампира придаёт Аши мужества.

Он поднимает голову и смотрит в лицо жрецу.

– Я... не умею изображать черепа, - говорит он, пытаясь говорить громче.
– У меня не получится. Богиня так и так разгневается на меня.

Жрец пинает Аши ногой под рёбра.

– Червь земляной, - говорит он гадливо.
– Я, я хочу выполнить волю Матери Смерти! И я заставлю тебя сделать то, что она прикажет. Поразмысли до завтрашнего утра - о том, как больно тебе будет, когда мне придётся тебя переубеждать. Богине нужны твои руки - они останутся при тебе. Но богине ни к чему твои ноги - можешь заранее с ними проститься. А сегодня ночью тебя придут убеждать другие слуги Матери Смерти, не я, - и усмехается. Приказывает солдатам.
– Отведите его в башню. Заприте до утра там. Если Мать Хагима захочет, он останется в живых до завтра - и завтра я ещё взгляну на него.

Солдат тянет Аши за верёвку, которой связаны его руки. Аши пытается подняться, не опираясь на горящее колено. Это удаётся с третьей попытки; Аши очень тяжело стоять. Солдаты смеются.

– О-о, - хмыкает жрец.
– У тебя пока есть ноги, чтобы идти. Иди.

Аши толкают вперёд, и он идёт, хромая, стиснув зубы, чувствуя, как его рубаха пропотела насквозь, не понимая, где пот, а где кровь присохла к телу. Солдаты подгоняют его пинками.

Башня. Долгая пытка лестницей с крутыми ступенями. Круглый каземат с деревянным настилом на полу и слишком широким зарешёченным окном - не бойница, настоящее окно. Между прутьями решётки не пролезет человек, но легко проберётся нетопырь.

Нетопыри учуют запах пота и крови издалека. Аши понимает, кого жрец назвал другими слугами Хагимы. Вряд ли твари джунглей и впрямь ей служат, но от человеческой крови они не откажутся. А руки Аши связаны и онемели - ему будет не отогнать кровопийц.

Но тут Аши осеняет. Он окликает солдата.

– Развяжи мне руки, - говорит Аши, - а то они отсохнут, и я не смогу сделать для Матери Смерти её чаши, даже если захочу. Ты слышал, что сказал жрец? Ноги мне не нужны, а руки нужны.

Солдаты возражают, но для вида. Перерезают верёвку. Запирают крепкую дверь на засов - Аши слышит, как засов движется в пазах. Солдаты спускаются, говоря о том, как хорошо было бы сыграть в биты.

– Первая ставка - пять медяков...

– Пять медяков - и стакан вина!

– Хорошо, и вино...

Их больше не слышно.

Аши растирает запястья. На них - багровые следы от верёвки, руки едва слушаются, но он растирает, растирает, и пальцы начинают двигаться мало-помалу. Потом Аши задирает штанину. Колено багрово-синее, почти чёрное. Аши растирает и его; больше он ничем не может себе помочь. Очень хочется пить; никак не проглотить слюну. В горле ком. Наверное, Аши плакал бы, если бы его тело не пыталось сохранить каждую каплю влаги.

Кожа на плече, на шее и на спине рассечена в трёх местах. Кровь пропитала рубаху. Аши чувствует её запах. Если он заснёт или впадёт в беспамятство, нетопыри убьют его.

Аши слышит шорох под деревянным настилом. И ещё. Шорохи еле слышны, но на башне очень тихо; высоко, звуки со двора не доносятся до этого оконца.

Аши рассматривает пол - и видит в щелях что-то тёмное, движущееся. Его передёргивает от омерзения: в башне живут подпольные пиявки, гадкие твари, присасывающиеся к ноздрям и губам спящих. Это даже хуже, чем нетопыри - и пиявки уже учуяли кровь.

Аши заставляет себя встать, сгибает и разгибает ногу. Подходит к окну. Из окна башни видны только джунгли вокруг дворца - бескрайнее зелёное месиво, освещённое мягким предвечерним светом. Стальные прутья решётки толщиной в два пальца Аши.

Аши хватается за них и смотрит туда, вдаль. На зелёные джунгли, белое солнце и голубое небо. Смотрит, смотрит, будто хочет насмотреться впрок.

К наступлению сумерек жажда Аши нестерпима, но вместе с сумерками приходит прохлада. Над джунглями восходит луна, на дощатый настил падает косой квадрат лунного света, перечёркнутый прутьями решётки. Аши слышит, как пиявки ворочаются под настилом, переползая с места на место.

В окно впархивает ночной мотылёк. Он цвета закатного облака и весь покрыт нежным, серебристо-облачным пухом. Мотылёк кружится вокруг Аши, будто Аши - горящая лампа.

– Что ты делаешь здесь?
– шепчет Аши еле слышно распухшими и потрескавшимися губами.
– Твой дом - джунгли, верно?

А мотылёк всё кружится. Аши подставляет ладонь. Мотылёк садится на тыльную сторону ладони, касается кожи хоботком и тут же снова скручивает его спиралькой. Аши невольно улыбается.