* * *

Ваня скоренько собрался,

лапти снял, подпоясался,

взял с собой лепёшку в путь

и пошёл куда-нибудь.

Хорошо гулять по свету,

коль в душе заботы нету,

но Ивана в этот час

сна лишил царёв приказ.

Чтобы не было скандала,

шёл и шёл он без привала,

раз дурная голова,

может, год, а может, два;

шёл до той поры, покуда

не увидел в поле чудо:

беломраморный дворец –

дорогих камней ларец.

Весь сверкает он и пышет,

облака, как снег на крыше,

сад вокруг, как дикий лес,

полон всяческих чудес.

На траве у частокола

люди мужеского пола,

может, сто или пятьсот

(жаль, Иван не знает счёт)

вечным сном, видать, уснули

то ль от сабли, то ль от пули,

или, может быть, любовь

била в глаз им, а не в бровь.

Ваня, этого не зная,

видит, дева молодая

из дворца идёт. Она

слаще мёда и вина,

а глаза, как лук стреляя,

жизни молодцев лишают.

Но Иван не чех, не лях

удержался на ногах.

Говорит она: «Хороший,

видно, витязь ты, поплоше

вянут, как в мороз цветы,

от девичьей красоты

и ложатся у ограды,

помирая без награды».

Ей Иван в ответ: «Я тож,

может, помер бы, как вошь,

только тут другое дело

пахнет дракой иль расстрелом,

потому, как я царю

слово дал, что к октябрю

привезу тебя в столицу.

Он надумал, вишь, жениться.

Собирайся, царь Кокот,

коли жив, наверно, ждёт.

Ты хоть царь, но все ж девица,

так что надо подчиниться».

Та неясно, что почём

согласилась с ним во всём.

А затем взяла платочек,

завязала в узелочек

свой дворец. Его Иван

сунул радостно в карман

и пустились наугад

в путь, куда глаза глядят.

 * * * 

Рано утром царь проснулся,

словно кот со сна, прогнулся,

посмотрел в окно отец

и расстроился вконец.

За окошком ниоткуда

появилось за ночь чудо:

беломраморный дворец –

дорогих камней ларец.

Весь сверкает он и пышет,

облака, как снег, на крыше,

сад вокруг, как дикий лес,

полон всяческих чудес.

На траве у частокола

люди мужеского пола,

может, сто или пятьсот.

Взбеленился царь Кокот: