– Но он поэт, а не фиговое дерево, отказавшееся дать фигу самому Христу. То есть, образно говоря, смоковница, она же фиговое дерево, дала-таки ему именно фигу. Не плод, конечно, но называется так же. А еще Головин не крокодил, укравший солнце, он его не крал, он его не родил.

– Пока не родил, пока… Не будем трогать Головина. Он пишет…

– А может, совокупляется где. Он ведь не прост, не наркоман, а на колесах, не Емеля, а с трубой. Головин – он один.

– Так размножьте его, растиражируйте… Это же страшно, в самом деле: не будет Головина – не будет и Пушкина!

– Может, его еще в красивую обложку одеть?

– В вицмундир.

– А в арестантскую робу не хотите?

– Все мы вышли из Гоголевской шинели…

– Шанель Коко диктует моду от Парижа до Парижа, от Петербурга до Петербурга. А вы знаете, сколько на планете Санкт-Петербургов? И не сосчитаешь.

– Так где же, в конце концов, произойдет мистерия?

– Где столпотворение и давка? Я понимаю. Народ помнут.

– Ну, потеснят немножко, так ведь не кто-нибудь, а гении. Гладите! Темнокожий молодой человек – никак Пушкин?

– Никак нет-с. Дюма отец-с.

Над городом нависает Гоголевская шинель, из нее валят литераторы. Ворот шинели вздрагивает, как волны, и над ними появляется солнце.

Все вместе: Пушкин! Пушкин!»

«… – За одного Битого двух небитых дают. За одного Андрея Белого два черных застрелились. За одного Сашу Черного всю красную армию!» – Лада остановилась, переводя дыхание: мало того, что она записала давно увиденный сон, так тут же ей словно начали диктовать следующий, а это было уже явной переработкой.

«– Сегодня поэт не тот пошел, уже не вчерашний, а вчерашний не позавчерашний, а позавчерашнего, вообще нельзя было…» – прочла Лада.

– Пришел час, – произнес кто-то над ухом Лады, и она попыталась проснуться.

– Час икс? – Лада села, поправляя волосы.

– Игрек. Собирайся. Через пару минут сюда придет Ольга Дан.

– Ага. – Лада встала, и, не увидев никого в комнате, села обратно.

– Собирайтесь, вам говорю, – настаивал невидимый собеседник. – Надо Копье Власти выручать.

Лада кивнула головой, и, сняв с себя платье, взяла со стула футболку и джинсы, которые час назад прислали вместе с другим гардеробом из дома.

– Ну что вы делаете? Я же невидимый, а не бесчувственный! Хоть бы сказали, мол, отвернись, – возмутился незнакомец.

– Я вас не стесняюсь, – Лада оделась и пошла в ванную ополоснуть лицо. – И потом, я ведь все равно не знаю, отвернетесь вы или нет.

Разговор с невидимым оппонентом не смущал ее не потому, что для поэтов такие беседы дело самое что ни на есть обыкновенное. Просто она еще не до конца проснулась и мало что соображала.

В прихожей зашуршало, лязгнул замок, и охрана пропустила Ольгу Дан.

– Готова, – не спросила, а скорее констатировала она, оглядывая сестру.

– Только его не буди, – попросила шепотом Лада, бросая нежный взгляд на спящего любовника. – А ты не знаешь, это надолго?

В воздухе просто витало дремотное нежелание что-либо делать. Весь облик младшей сестры, такой уютный и домашний, не создавал даже незначительной иллюзии что с таким помощником Ольге удастся хоть что-нибудь сделать.

Ольга тряхнула головой, отбрасывая не вяжущиеся с грядущим походом мысли.

– Готова, тогда пошли, – она резко повернулась, но, поскольку сестра продолжала стоять столбом и любоваться дрыхнущим Питером, ей пришлось все-таки немного задержаться, взяв Ладу за руку. – Запомни: мы идем просто забрать Копье. Сигнализацию отключат мастера своего дела, мы просто должны найти большую деревянную палку с наконечником и выйти с ней.

– А если… – Лада не изменила позы, и даже не смотрела в сторону сестры.

– Если появятся другие «если», я возьму их на себя, тебе предстоит только взять Копье и отдать его Агасферу. Все. Надеюсь, хоть с этим ты справишься?

– Конечно, Оля, – Лада, наконец, оторвалась от Питера и лучезарно улыбнувшись, вышла в коридор.

– Когда за сестрами закрылась дверь, Питер открыл глаза и бесшумно сел на постели.

«Итак, – они вступили в схватку».

Питер огляделся: охраны поблизости не было, должно быть, стражи заняли оборонительный пост на кухне или пошли провожать девочек.