– И что же ты предлагаешь?

– Я сама ему буду звонить. С вашего разрешения. И буду рассказывать про лицей. Про тот, в котором училась месяц. Имена учителей, программа, мне известны. Буду врать.

– Нет! Так нельзя!

– Агнесса Лазаревна! Ну, поймите! Я не хочу жить с Маргаритой. Кому от моей лжи будет хуже? То, что Марго меня не заложит, это факт: ей это не нужно. Отец будет спокойно работать до следующей зимы. А, когда он вернется и все узнает, я ему все объясню. Мне только нужно, чтобы он за меня не переживал! Пообещаю ему звонить каждый месяц, он и успокоится. Я теперь не хочу отсюда никуда бежать, – улыбнулась она, вспомнив, как еще недавно просчитывала пути отступления.

– На что ты меня толкаешь! – произнесла Агнесса, все же соглашаясь с ней.

А следующей зимой отцу предложили продлить контракт. Ксюша убедила его, чтобы он согласился, радуясь, что час расплаты за вранье отодвигается как раз до того момента, когда она закончит Школу…

А Вика уговаривала ее позвонить отцу и все ему рассказать. Так они и проспорили до самого выпускного…

Отец должен был вернуться со дня на день. Вчера она разговаривала с ним: он уже прилетел в Москву. Но, у него были в столице еще какие – то дела.

Ксюша опять повернулась к окну и замерла: по дорожке к административному корпусу шел отец. С седой макушкой и висками, похудевший и загорелый дочерна. Ксюша рванула к двери.

– Ксюха, стой! – успела крикнуть ей Вика, пока та не скрылась. Поняв, что догонять подругу бессмысленно, Вика подбежала к окну.

Она никогда не считала себя сентиментальной. Но, глядя на подругу, повисшую на шее пожилого мужчины, расплакалась.

Агнесса Лазаревна Бауман молила Бога об одном: не упасть прямо перед выпускницами, так ей было плохо с самого утра. Гордей первым заметил ее состояние, тут же засуетился и в результате его активных действий Агнессу уложили обратно в постель. Она практически не сопротивлялась, решив отлежаться до начала торжества. А выпуск этого года и был ее финальным торжеством. Софья Риттер, Вика Шляхтина и Ксюша Ляшенко, самые, пожалуй, сложные и непредсказуемые из всех воспитанниц, получали аттестаты.

Агнесса не могла бы точно сказать, когда ей пришла в голову эта идея: открыть школу для таких вот девочек. Просто, получив неожиданные деньги, она искала, куда их использовать. Были попытки открыть модный салон (открыть – то открыла, только скучно и мелко показалось!), музыкальные классы для одаренных детей (стипендии она и сейчас выплачивала) и даже приют для бездомных кошек и собак. Приют работал, Агнесса, часто уставшая или чем – то раздраженная приезжала туда, чтобы просто посмотреть на счастливые морды сытых и ухоженных питомцев. И отпускало.

Никто не знал, откуда у нее деньги. Кроме Ады. Собственно, именно Ада уговорила ее принять наследство. Наследство от человека, которого она уже вычеркнула из своей жизни навсегда.

…Эдуард Барковский застрелился прямо за карточным столом в парижском клубе в 1989 году. Перед этим выиграв приличную сумму. Все свое имущество он завещал Агнессе Бауман и ее детям, если таковые имеются. Прощальное письмо бывшего возлюбленного она и читать не хотела, деньги брать отказалась, гордо бросив в лицо зачитавшему ей завещание поверенному: «В деньгах убийцы и предателя не нуждаюсь!» Ада, узнавшая об этом первой, не нашла ничего лучшего, как обозвать ее дурой. Этот, по ее мнению, проходимец, должен был Агнессе гораздо более крупную сумму, чем завещал. Собственно, размеры платы за содеянное им, она определить даже не бралась. Разозлившись на Агнессу, Ада целый день капала ей на мозги. Агнесса невольно стала прислушиваться к бубнящему постоянно голосу подруги, постепенно привыкая к неизбежному: не отстанет. Она сдалась. Скорее вняв голосу разума: возможно, Барковский вполне осознавал свою вину перед ней и ее отцом. Попытка откупиться деньгами была в его духе, но, Агнесса решила, что прощать или нет своего недолгого любовника, она решит позже, когда поймет, куда определит эту сумму. После оформления бумаг, она все же прочла письмо Барковского. Слез не было, но боль от предательства любимого человека почти ушла. Она простила, поняв из трех страничек текста только одно: Эдик заплатил за то, что он сделал с ней, многолетними страданиями. Бог дал ему деньги, отняв все остальное: Барковский медленно умирал от неизлечимой болезни, постепенно теряя подвижность и испытывая невыносимую физическую боль. Он писал Агнессе, что любил только ее, и она верила. Написал он и о том, как из него выбивали показания на невинных людей. И, как, попав на фронт, тут же сдался в плен. Чтобы больше никогда не ввернуться в Россию…

…Школу она открыла в 1993 году в память о Марии и отце. Ада, поначалу не верившая, что у них что – то получится, все же согласилась оставить приют животных, которым она занималась с удовольствием, на другого человека. Исключительно, чтобы помочь Агнессе не наделать глупостей. Ей казалось, что сам факт пребывания под одной крышей с Агнессой малолетних преступниц, как она сразу же окрестила будущих воспитанниц школы, ставит под угрозу жизнь самой Агнессы. Мало ли что может взбрести в воспаленный мозг избалованных девиц! В перевоспитание «такого контингента» она не верила, призывая Агнессу если не отказаться от самой идеи, то, по крайней мере, принять строгие меры безопасности. Она привела на территорию школы двух своих любимцев из приюта: брошенные уехавшими за границу хозяевами, ротвейлеры Стаф и Герда пугали всех уже одним только тяжелым взглядом. Обладавший семидесятикилограммовым телом Стаф, в порыве сбивал с ног Гордея Прохорова, не успевавшего из – за своей медлительности уступить дорогу пробегавшей мимо собаке. Герда всегда летела вслед за другом, стараясь не отставать в скорости. Агнесса разрешила оставить собак в школе, но, руководствовалась при этом тем соображением, что ночью охрана на территории не помешает. Днем Стаф и Герда гуляли в закрытом вольере, примыкавшем к забору, выпускались на волю только в полночь Адой или Гордеем.

Ада только через год после первого выпуска начала понимать и признавать пользу от затеянного Агнессой дела. Но, каждый раз принимая новых воспитанниц, поначалу паниковала. Если пятнадцатилетняя девочка, попавшая к ним в 1993 году, могла курить, грубить и слегка выпивать, то через пять лет к такому набору добавились наркотики, неуемный секс, с вытекающими из него болезнями, и полное презрение к окружавшим взрослым. Агнессу это не пугало, она всегда могла разглядеть ощетинившуюся в детском бессилии против всего мира девчачью душу в разнузданной донельзя хулиганке. И хулиганки становились в ее школе барышнями…

Агнесса поняла, что лежать, уже больше нет сил. Любопытство гнало ее в гостиную, к накрытым для гостей и учителей столам. Ей не терпелось увидеть ошеломленные переменами в своих дочерях лица родителей. Полные радостных слез глаза пап и мам были самой желанной ею наградой.

Часть 4. 2007 год.

Софья Александровна Гурская в свои двадцать пять лет была абсолютно счастлива. Классической домохозяйкой ей стать не удалось: неожиданно для себя самой она увлеклась дизайном. Сначала просто почитывала журнальчики и с восторгом воплощала чужие идеи чужими руками. Потом ей это резко наскучило. Софья никогда не умела шить, вязать, плести из соломки и вообще прикладывать к чему-либо свои ухоженные руки. Но, однажды, проходя по местному Арбату, остановилась около столика с выложенными на нем поделками из кусочков кожи, ткани, бисера и еще чего – то там мелкого. Удивившись, неужели эти заколки и браслеты хоть кто – то покупает, она поняла, что сделала бы их по – другому. Здесь, у подвески, убрала бы неуместные стекляшки, а в украшении кошелька явно не хватает небольшой кожаной вставки, тогда и замочек не будет так торчать. Хозяйке этой мишуры явно не хватало вкуса, вещицы могли бы привлечь взгляд разве что цыганки. Чуть дальше необъятных размеров тетка торговала шелковыми платками. Платки были оптом закуплены на турецком базаре, дополнены плохо пристроченной бахромой и криво расшиты бисером. «Господи, как же такое уродство может надеть женщина?» – пронеслось в голове у Софьи, и у нее вдруг оформилась идея: а не попробовать ли самой что – нибудь сотворить? Дальше по пути попался магазин «Ткани», она тут же накупила шелка, кожи, атласа, велюра и кучу всякой мелочи. Похвалив себя, что не выкинула старинные пяльцы, принадлежащие когда – то няне Полине, она в тот же день произвела на свет свой первый шедевр: кожаную заплатку. Пятилетний Антошка накануне порвал правую штанину новых джинсов так, что она хотела их выбросить. Заплатка прикрыла дыру, вторая, уже декоративная, была пристрочена на левый локоть курточки, и наградой Софье стал восторженный всхлип юного модника. А потом она с замиранием сердца ждала оценку мужа.