Он даже не вспомнил, девушку ли оприходовал, но Ларка вскоре оказалась беременной и разродилась весной сыном.

Если бы не разборки в семье Петькиных между братом и сестрой, он так и не узнал бы, что ребенок не его…

Клим брел по ночному городу, пьяненько покачиваясь и напевая себе под нос простенькое "ла-ла-ла". Думать это не мешало, а подумать было над чем. Вроде как любовь к молодому телу Ларочки превратилась в тягомотный секс с полногрудой и полнопопой чужой бабой. И, что удивительно, Клим ей не изменял! Загрузив себя работой так, чтобы приходить за полночь и уходить засветло, он награждал себя ежедневной порцией пива в ночном пабе, но утром (о, ужас!) было не отвертеться. Жили они в трехкомнатной хрущевке Петькиных и не потому, что туго было с квадратными метрами: от отца, который давно уже перебрался к соседке, пустовала отдельная квартирка, просто рай тишины! Нет! Его жена не желала съезжать с площади, оставленной родителями: Петькины – старшие выписались в деревенский дом умершей бабки Лары. Наследство было дадено на Ларку и ее брата, но, зная пропойный характер Костика, сестра боялась оставить жилье без присмотра. Она гнала его в подворотню к дружкам, но тот, хоть и пьянь пьянью, а соображал – вытурит его добрая родственница окончательно, если он не будет появляться в доме. Климу до этих разборок дела не было, но, будучи по природе своей человеком справедливым, он как – то поговорил с Костиком, чтобы тот не тянул с оформлением своих прав. А, для этого, сказал он, нужно приватизировать квартиру в равных с сестрой долях. Костик растрогался, приобнял родственника поневоле и выдал: "Классный ты мужик, Клим! И чего с этой шлюхонкой живешь! Да еще и байстрюка воспитываешь!" Клим ему поверил сразу. Уж больно не похож был сынишка на него. Да и на Ларку тоже. Третья сторона в процессе зачатия просматривалась, только доказательств – то у Клима никаких не было.

Он тогда так ей ничего и не сказал. Решил повременить, пока с работой точно не определится: по контракту светила ему поездка в Штаты на год. Вполне определенно светила.

Клим шел и обдумывал, как бы изловчиться и рассказать об этом Ларке попозже, а лучше в день отъезда. Ларка ведь в курсе была, что сотрудник Клима Репин выехал с семьей, это даже приветствовалось американской стороной. А Климу брать с собой довесок в девяносто Ларкиных килограммов не хотелось. Позора не оберешься от горластой бабы, любимым делом которой было установление собственного порядка везде, куда ступала ее ножка тридцать девятого размера.

Притормозив на красный сигнал светофора, Клим понял, что уже прошагал лишний квартал. Можно было пройти наискосок сквозь дворы, по протоптанным в траве дорожкам, но Клим решил, что не стоит: накрапывал дождь, с утра никак не спрогнозированный синоптиками, а на Климе были светлые брюки и штиблеты в дырочку. Зажегся зеленый, Клим мельком посмотрел на остановившуюся у белой черты изящную иномарку и замер. За рулем сидела и нервно постукивала тонкими пальцами по кожаной оплетке Ксюша Ляшенко. Они не виделись со дня ее выпуска из школы Агнессы Бауман. Ксюша практически сразу уехала в Лондон, равнодушно станцевав на выпускном балу с ним, Климом, прощальный вальс.

Клим дернулся, задев нечаянно рукой зеркало, поскользнулся в луже и упал. Последнее что он увидел – испуганные глаза молодой женщины.

– Ты опоздала! – Буклеев не отводил взгляда от Ксюшиного лица, словно боясь не пропустить момент, когда она начнет врать в свое оправдание. Ксюша молча и устало пожала плечами. Ссориться не хотелось. Она и так сегодня пошла против себя, согласившись на свидание в его доме.

А Марат Буклеев не верил никому. Должность обязывала. Политик со стажем он и жил, как работал – интригуя и подозревая в вероломстве каждого. Ксюше было трудно, работа в банке отнимала много сил, и ей хотелось только одного – покоя. Но этого – то она как раз и не имела. Каждая их встреча начиналась с допроса: почему так хорошо выглядишь, или, наоборот: от чего же, ты, дорогая, так устала – не второй ли я у тебя сегодня в очереди? Вначале она обижалась, даже начинала плакать, оправдываться, боясь лишний раз посмотреть на гневливого любовника. Но потом заметила, что он как – то уж быстро успокаивается, глядя на ее слезы. Теперь она просто пропускала мимо ушей его вопросы и придирки. Но, на этот раз уйти от объяснений не удалось.

– Ксения! Я с тобой говорю! – начальственный тон не оставлял надежды: ее собирались воспитывать.

Вот ведь не любила она Марата! И любовь с его стороны была с умыслом: властная жена не давала ему и рта раскрыть, когда он пытался ввести свои порядки в доме. Разница в возрасте с Маратом была всего год, но Ксения понимала, что Марат так и остался тем мальчиком при авторитарной маме (а потом жене), которому нужно на ком – то разряжаться. На работе истинное лицо не покажешь – глядишь, отодвинут в сторону зарвавшегося начальника. Ксения понимала Марата: с ней ему было удобно. Но, зачем ей был нужен он, она не знала. Порвать отношения не удавалось: Марат так пугался, что ее потеряет, что она поневоле пугалась вместе с ним.

– Марат, давай позже поговорим. А, лучше, завтра, – Ксюше хотелось есть. А еще больше – выпить. Собственно, ответив десять минут назад на звонок Марата, она и рассчитывала на то, что он приготовил что – нибудь на ужин: она – то его всегда встречала сервированным столом.

Но он даже не предложил присесть. Он почти с ненавистью смотрел на нее, ожидая объяснений. И – не пропускал дальше коридора.

В этом доме она была только один раз. На его дне рождения, с которого и начались их странные отношения. Сказать, что он взял ее силой – ничего не сказать. Он просто не давал никому подойти к ней с того момента, как она вошла в дом. И все на глазах жены. И все – с ее одобрения. Как потом догадалась Ксения (но было уже поздно!), нужны Марату были деньги банка. Кредит она помогла получить, обзывая себя так, что сама начала верить, что она есть то, что есть. На эти деньги жена Марата открыла косметический салон, подарив Ксении "золотую" карточку. Ходить на процедуры Ксении было некогда и незачем, ухаживать за своим лицом и телом без особых усилий и затрат ее научили еще на Курсах Агнессы Бауман, и Ксения отдала карточку своей соседке, которая присматривала за квартирой во время ее частых отлучек. Теперь она возвращалась из командировок в вымытое до блеска жилище.

Тяготиться этой порочной связью Ксения начала почти сразу. После второго свидания она раскусила капризный характер своего любовника, подивилась курьезу природы (или насмешке Бога?): при мужественной внешности Марат был трусоват, брезглив по – девичьи и боялся насекомых. Последнее повергло Ксению в тоску: видеть, как почти двухметровый мужик с выражением неподдельного ужаса отмахивается от комара, случайного залетевшего на утренний завтрак в ее спальню, было выше ее сил. Она поначалу смеялась в голос, несмотря на искреннее возмущение ее поведением (ну, никакой жалости в бабе!) любовника. Потом насторожилась: от кого же в состоянии защитить такой, назовем с натяжкой, мужчина?

Что ее держало подле него, привычка или необходимость в хоть какой – то разрядке, она не знала.

Сегодняшняя встреча с Климом словно сняла шторки с ее глаз. Лежащий в луже, такой пьяненький и…родной, он вернул ей душу. Вот так высокопарно она подумала о своем возвращении к тому времени, когда могла чувствовать, любить, желать, страдать. Только заглянув в его влажные (от дождя?) глаза, Ксюша поняла, что судьба вернула ей его. Пусть даже таким, весьма неизящным способом: ей пришлось вытаскивать его из грязи в буквальном смысле слова. И – отвезти домой, хотя он яростно сопротивлялся. Согласившись встретиться завтра, она высадила его у подъезда пятиэтажки, не спрашивая ни о чем и не отвечая ни на один из его вопросов. Она просто не знала, что ему сказать. Чтобы как – то отвлечься от мыслей о своей первой, еще детской любви, она все же поехала к Марату. А теперь жалела об этом.