Но тут началось что-то странное. Как-то в четверг она не пришла. И в пятницу не пришла. Сам я специально не давал о себе знать, так как знал, что девушкам иногда нужно ощутить свободное пространство.

Пришла аж в субботу. Мы провели с ней часа три в кафе, болтали, словно ничего не произошло. Мимоходом у меня вырвалось что-то про то, будто человек не должен ограничиваться полигонами человеческой памяти. Я рассказал ей, что все возможные опыты, доступные человеческому сознанию, ограничены контуром человеческого потенциала, за пределами которого начинается потенциал нечеловеческого уровня. И что достойная цель человека – выйти за рамки этого ограничения.

Слова подействовали магически, но невпопад. Гоца засуетилась и сказала, что должна ехать сегодня ночью в Киев. Я понял, что важные процессы проходят мимо меня и я чего-то не догоняю. Со странной грустью (Гоца отсоветовала мне провожать ее на поезд) я сидел допоздна в кафе и играл с Данилой, сыном Космы, в шахматы.

Холера, когда я начинаю себя отвлекать чем-то наподобие шахмат, это означает, что дела идут не по плану.

13

Все было вроде бы хорошо, но, с другой стороны, посудите сами.

Гоца вернулась из Киева в компании немолодого фотографа, который загорелся желанием сделать с ней несколько фотосессий на фоне города. Все свое очарование она излучала на этого патлатого типа, а мне оставались какие-то крохи. Она привела своего фотографа прямо в кафе, когда я был меньше всего готов отреагировать адекватно. Они сидели за нашим с Гоцей (за нашим с Гоцей!!) столиком, и я обслуживал их – приносил то пиво, то сэндвичи, то еще пару эспрессо «Лавацца».

Когда он вышел в туалет, я подсел к Гоце, требуя объяснений. Она сделала большие глаза и воззвала к моей совести: мол, опомнись, парень, у чувака жена и двое детей, не к лицу тебе, молодому парубку, ревновать. Мы поцеловались, и это немного сняло напряжение.

Но когда я в очередной раз поднялся на балкон, то их уже не было, лишь под пепельницей лежало несколько банкнот. Это уже было оскорбительно. Вечером я пошел к Гоце домой, но там было пусто. Появилась мысль ждать на пороге, пока она придет. Однако я не хотел унижать ни себя, ни ее – наши отношения базировались на «вольном выборе».

Несколько ночей спал паршиво.

Мучился бессонницей и навязчивым бредом. Все снилось, как мы с Гоцей устраиваем авантюру со взрывом, и пока все нас оплакивают, мы покидаем сей вавилон. В конце концов заканчивалось тем, что среди ночи просыпался, вспоминал реакцию Гоцы. Тогда садился на постели и вызывал из темноты нашу символическую смерть.

От недосыпа я стал спотыкаться. А может, это было оттого, что стал класть лишнюю ложку сахара в чай.

14

Наконец. Наконец в одно прекрасное утро она таки появилась. Целую неделю, больше – полторы недели мы жили словно в разводе, с ее киевами и фотографами.

Гоца прилетела в кафе, словно лето, словно младшенькая внучка бога Ра. Мы крепко обнялись, и я понял, что тучи ушли.

В это время посетителей не было. Мы поднялись на наше место над выходом и, может, с час болтали на одном дыхании – ни о чем, зато с позитивом.

Но я не дал себе забыться. Пока она разъезжала по киевам, я тут кое-что придумал. Дальше затягивать было уже некуда. Нужно выложить ей план действий и вдвоем разработать ситуацию. Ну, вы поняли – ситуацию мнимой смерти.

Я подкинул тему мимоходом, когда в разговоре наметилась удобная для смены ритма пауза. Спросил ненавязчиво, осторожненько так, вроде и не имея в виду ничего конкретного. Оставляя широкий путь для превращения всего в шутку.

– А ты бы решилась полностью отбросить всю свою прошлую жизнь?

– Ты о чем? – не поняла она. – Снова о «старом и новом»?

– Нет. Вообще полностью отбросить свое старое «я». Коренным образом изменить способ жизни. Переменить имидж, поменять знакомства, сменить круг общения? Возможно, даже сменить имя и биографию? Достаточно ли ты для этого артистична и экспериментальна?

Она присмотрелась ко мне внимательнее. Художники – они ж визуалы, и слушают они глазами. Мы сидели на втором этаже кафе, было одиннадцать утра, и посетителей не ожидалось. Из динамиков звучала 5’nizza: «Я не тот, кто тебе нужен, я не тот, кто нужен взаправду», и смысл этих слов нагнал на меня суеверный страх. Попросил продавца книг врубить что-нибудь пободрее. Он поставил диск из серии «Романтик коллекшн»: Фрэнк Синатра, Луи Армстронг, Поль Мориа, The Platters, Нино Рота и Лондонский симфонический оркестр, что исполняет «Yesturday», – вот новая музыкальная политика заведения, переориентация на тех, кому за тридцать. Начался период упадка, кафе нуждалось в клиентах более состоятельных, чем подростки-студенты.

Кафе безлюдное и только что проветренное, поэтому холодно. Или это я дрожал от волнения?

– Например, – продолжил я, сдерживая неровное дыхание, – начать все с новой страницы. Прочь все, всю жизнь с самого начала. Не на словах, а по-настоящему. Решилась бы?

Кажется, ее глаза тоже расширились от выброса адреналина – словно Гоца уловила тот самый горизонт будущего, за который держался я.

– А что – думаешь, нет? Думаешь, кишка тонка? – спросила она (надеюсь) с вызовом.

– Пока что не знаю. Но вот так задумался: тонка, не тонка? Спонтанная провокация.

Она засмеялась:

– Принеси нам перцовки.

– В одиннадцать? – переспросил недоверчиво, но через некоторое время возвратился со стопариками. Охранник спрятал улыбку. Хорошо, что Люся не видит.

15

Мы выпили. Признаюсь честно, большую часть алкоголя в своей жизни я выпил с Гоцей. Водку, например, я пробовал в третий раз. Мы опрокинули резко и одновременно, словно два глотателя шпаг.

Закурили. Появилось ощущение, что Гоца захотела выпить с утра не из-за моей провокации, а чисто из собственных, тайных побуждений. Не совсем адекватные движения глаз.

Увидев, что тема может закрыться на этой абсурдной игре в скво и мачо, я рассказал анекдот:

– Выпрыгнул человек с десятого этажа. Пролетает между седьмым и пятым и говорит: «Пока что все идет нормально».

Гоца улыбнулась. Что ж, сейчас все нормально.

– Знаешь, – говорю ей, – мы много говорили с тобой про спонтанность. Настоящая спонтанность – она всегда меняет жизнь, согласна?

Она кивнула и затянулась так, что аж затрещала папироска.

– Знаешь, – отвечает она в тон, – я не знаю, что ты там задумал, но я уже давно хотела сделать что-нибудь сумасшедшее.

Мы наклонились и поцеловались, аж до прикусывания губ.

– Ты провокатор. Я тебе это говорила?

Я кивнул, не поверив. Почему я не верю ей?

– А как ты это себе представляешь на самом деле? – спросила она. – Чтобы взять и сменить все?

Не знаю причин, но меня трясло, как в день нашего знакомства. Гоца с испугом глянула, как меня колбасит, и (это уже глюк) словно отшатнулась. На секунду (тоже глюк) я увидел на ее лице мимолетное (глюк! глюк!) отвращение. Уже в этот миг я осознал, что соскальзываю по безнадежно наклонной плоскости, но сил остановиться не было:

– Хочешь знать? Хорошо. Мы сымитируем нашу смерть. Несчастный случай, в котором мы якобы погибнем. Я уже все обдумал, мы можем сделать это даже тут, в кафе. Помнишь, ты хотела устроить в кафе перформанс? Мы можем под видом какого-нибудь таинственного представления заставить всех на пару часов выйти из помещения. Когда никого не будет в кафе, мы его взорвем. А сами в момент взрыва спрячемся в подвале. Дом старый, он обвалится. Все решат, что наши тела просто порвало на куски. Будут думать, что это несчастный случай. Общая воля людей считать нас мертвыми сообщит нам такое ускорение, что нам хватит сил перенестись в соседний пояс миров. А оттуда – вернемся на Землю, куда захочешь. Я смогу выбрать произвольную точку для телепортации. Сможем хоть прямо в Канаду. Поселимся подальше от людей. Возьмем себе новые имена, выдумаем биографии. Ты будешь работать над памятью, сама научишься творить чудеса. А далее, в один прекрасный день мы освободимся от земного притяжения и пойдем в бесконечность… без возврата… Солнце мое, ты уже так близка к прорыву! За короткое время ты прошла огромный путь, я восхищаюсь тобой. Я вижу, как твои глаза день ото дня светятся все сильнее. Я думаю, это оттого, что ты общаешься со мною. Ты прозреваешь, я это вижу!

Гоца молчала.

– Ты вправду… так? – спросила она сдавленно.

– Да! Просто нам нужен толчок, мощный эмоциональный стресс, который сделает нас легче, мягче. Поэтому я предлагаю такой радикальный подход. Это в стиле кунг-фу, три удара – и ты уже ступаешь на новую землю. Ты переменишься моментально, обещаю тебе. Два дня – и ты будешь видеть, как светятся глаза. Пару недель – и ты начнешь чувствовать, как ветвится время прямо у тебя из-под ногтей. Ты почувствуешь место, которым ты приклеена к вечности. – Я похлопал себя по затылку, показывая, где именно.

Она вбирала взглядом каждый мой жест. Под таким плотным вниманием я чувствовал себя совершенно голым:

– Гоца, сердце мое, я говорю все это на полном серьезе. Я отвечаю сейчас за каждое сказанное слово, – я показал ей открытую ладонь. – Достаточно будет одного месяца, чтобы ты на собственном теле ощутила, НАСКОЛЬКО ГЛУБОКА ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ. А относительно смерти… то разве это не чудесный перформанс для истинного художника? Это даже больше, чем искусство. Это – Жест жизни, спонтанный и освобождающий! Жест не для людей, а для мира. Разве не это ты имела в виду, когда хотела исчезнуть для всех? Встретить что-то новое?

– Это, – насилу сглотнула она и заложила прядь за ухо.

Какое выразительное лицо. Какие свежие губки. Как я хотел ее. Я сгорал от этого тяжкого пламени. Не удержался и взял Гоцу за руку, но Гоца выдернула ее и сама отстранилась. Автоматически, не контролируя себя.

Она испугалась.

Я понял, что запорол миссию. Она испугалась, я это почувствовал.

Чтобы скрыть это шокирующее неудобство, Гоца закурила. С сигаретой в руке с ней произошла метаморфоза. Она стала собранной, деловой.

– Я приду к тебе через четыре дня. Я подготовлю почву для того, о чем ты говоришь. Набросаю план, – сказала она, глядя мне прямо в переносицу. Ее голос чуть слышно дрожал. Вокруг глаз закручивался зеленовато-золотистый дымок.

– Я должна сейчас бежать. Все, чмоки, – она встала из-за стола, поспешно, опрокинув пустые рюмки, рассыпая окурки из пепельницы. Я сжал ее руку – слишком сильно, схватился за нее в немом отчаянии… и на этот раз она ответила взаимностью. В короткое пожатие она вложила все тепло, что могла подарить. Это пожатие было прощанием… Болезненное, бессловесное расставание с умирающим – она сочувствовала мне. Но ничем помочь со своего расстояния не могла.

Мы вдруг оказались очень далеко друг от друга, и прикосновение лишь подтвердило это. Наши руки разъединились, и, сам не знаю откуда, на меня налетел целый шквал эмоций. Я почувствовал: игра окончена. Все пропало. Все пропало.

Гоца улыбнулась – погладила меня по щеке – и нежно поцеловала на прощание. И я поцеловал Гоцу… и еще раз поцеловал бы, но ей пора бежать. Вымучиваю улыбку. Не смотрю вслед, потому что на глаза набежали слезы.

Ну вот, я так мечтал поплакать.

16

Плейлист на медиаплеере компьютера перешел от Армстронга «Let my people go» к Полю Мориа «El Condor Pasa». Первые же аккорды вызвали у меня гримасу боли.

El Condor Pasa. Полет кондора. Я отвернулся на табуретке к стене и тихо заплакал. Но все мои слезы отныне – только дождевая вода.

Полет кондора. Обильные дожди полощут зеленые холмы. Огромное, серое, открытое небо

Что-то во мне не выдерживает, и я давлюсь слезами – и я молюсь:

дайте, дайте мне неба хмурого, дайте музыки среди запахов, чтоб лететь в лавинах дождя словно кондор словно звуки флояры,

дайте Духа мне, Духа дайте, пусть не покинет меня ни днем

ни ночью

дайте сухожилия на ремни

чтоб не порвало грудь от отчаяния

дайте стойкости вынести этот болезненный полет до последней ноты

прошу – стойкости до последней ноты

что прозвучит где-то там далеко в холодном небе

откуда льются дожди

которые идут

не для нас.

1

Невольно мы стали марионетками в игре чего-то большего, чем мы, – в такой игре, где вырисовывались совсем другие горизонты, чем те, что мы планировали увидеть. Горизонты до тошноты тревожные. Ибо реальные, а не надуманные.

Когда собираешься сотворить со своей жизнью что-то настолько масштабное, да еще и вот так сгоряча, то обращаешь на себя внимание сил, у которых ты пробуешь отобрать работу, – а они, чтоб ты знал, за свою работу ответственны.

2

Гоца не приходила. Я начал волноваться, не случилось ли чего-нибудь. Мобильный она охотно отключала и раньше, боясь плохих звонков. Трижды я заглядывал к ней в ателье, но никто не открывал. Мне показалось, за дверью все-таки кто-то был.

3

Прошли четыре дня, тяжелых, словно рваные раны. На пятый день, в понедельник, повар Михась послал меня за сырниками к частному предпринимателю Зайцу В. П. в район ул. Гуцульской. Когда я проходил заваленный снегом Рынок, мне показалось, как в ворота возле забегаловки «Синяя фляжка» прошмыгнула знакомая фигурка.

Показалось, будто Гоца даже успела меня заметить.

Я кинулся к воротам, но там никого не было.

Прошелся двориком до самой кофейни, заглянул внутрь – нет. Привиделось-таки. Разве что…

Заглянул в соседнюю с забегаловкой дверь. Гоца присела за лестницей, сжавшись, втиснувшись в стену. Прячась от меня.

Немая сцена.

– Я тебя нашел.

Она начала плакать. Ничего не понимая, я попробовал ее обнять – она оттолкнула. Снова попробовал, но на сей раз она меня двинула в живот, и я согнулся пополам. Гоца побежала по лестнице. Я бросился следом.

Наше преследование продолжалось до самого чердака. Гоца метнулась к его двери, но она была заперта, в точности как тогда – в ночь первого знакомства с домами.

Я снова попробовал приблизиться к ней и получил удар ногтями по щеке. Со второй попытки поймал ее. Не контролируя себя, заломил руку за спину. Гоца споткнулась и едва не упала со ступеньки, повиснув на заломленной руке. Я увидел на ее лице гримасу боли и немедленно отпустил. Она снова бросилась на меня – зверь, а не девушка! – и я снова ее схватил. Прижал крепче к себе, обвив ее же собственными руками, как веревками. Тяжело дышит.