Селерен слушал сына словно из другого мира. Его мнения не спрашивали.

Хорошо еще, что ставили в известность.

— Какую специальность ты выберешь?

— Конечно же, психологию и, возможно, общественные науки.

Не повлияла ли на это решение работа матери, не она ли заронила эти мысли в его голову?

— Извините, ребята, но я иду спать… Да, кстати, в воскресенье меня целый день не будет дома.

— А куда ты идешь?

Это они требовали у него отчета. Они так привыкли знать все, что он делает, что такой вопрос казался им вполне естественным.

— Иду к Брассье… Там будут еще двое или трое гостей. Они обмывают свой бассейн.

— У тебя есть возможность поплавать…

Как каждый вечер, он поцеловал их в лоб.

— Не засиживайтесь допоздна.

— Мне нужно еще немножко поработать.

— Спокойной ночи, ребятки.

Он пошел пожелать спокойной ночи Натали, которая чистила картошку.

— Доброй ночи, мсье Жорж.

И вот наступает самая тяжелая минута дня: нужно толкнуть дверь спальни, где на постели лежит только одна подушка.

В этот вечер он особенно остро почувствовал свое одиночество. Его уже не прельщала предстоящая поездка в Сен-Жан-де-Марто к супругам Брассье.

Их отношения остались сердечными, но настоящей дружбы между ними никогда не было. По сути дела, Селерен вышел из низов общества, он помнил об этом и был счастлив, что ему удалось приподняться. Большего он не желал. В чуждой ему среде он чувствовал неловко.

Его дети поднимутся на ступеньку выше. Ведь Жан-Жак говорил о Гарварде или Беркли как о чем-то само собой разумеющемся. Когда он вернется оттуда, если вообще когда-нибудь вернется, то будет уже совсем взрослым, чужим человеком, который станет с любопытством осматривать квартиру, где прошла его юность, как сам Селерен оглядывал отцовскую лачугу.

Брассье был честолюбив. Сын торговца скобяным товаром в Нанте, он порвал все связи со своим прошлым. Уверенный в себе, он и Эвелин выбрал, вероятно, за ее красоту и элегантность.

Ведь ничего другого у нее и не было. Селерен представил ее себе томно вытянувшуюся на диване, курящую сигарету и слушающую пластинку.

И все же в воскресенье утром он отправился в Рамбуйе. Жан-Жак решил целый день заниматься, поэтому обедать ему предстояло в обществе Натали, так как Марлен была у Журданов.

И тут разобщенность. Он слишком много думал об этом, а когда не думал, то неизменно возвращался мыслями к Аннет.

Белая вилла немного напоминала Эрменонвиль; стоило ему выйти из машины, как он услышал радостные возгласы.

Брассье говорил ему о трех-четырех приглашенных, а их здесь оказалось больше десятка: одни плескались в бассейне, другие сидели в расставленных кругом креслах.

— Я рад, что ты приехал. Как только все немного успокоятся, я расскажу тебе об одном проекте… Беги надевай скорее плавки…

Плавки он захватил и направился в раздевалку. Представить его гостям было непросто, так как большинство из них плавали в бассейне. Он тоже вошел в воду, но плавать умел только брассом, а почти все вокруг плавали кролем. Он стыдился своего небольшого животика, появившегося из-за недостатка физических упражнений.

Большинство приглашенных успели уже загореть, побывав на юге или в горах.

Селерен завидовал их самоуверенности. Будь то молоденькие женщины или мужчины средних лет с животами побольше, чем у него, ничего их не смущало.

Он узнал известного владельца ювелирного магазина с Елисейских полей, на которого ему случалось работать, но тот его не признал.

Почти все обращались друг к другу по имени.

— Гарри, ты на какой машине приехал?

Голоса сливались.

— Ты еще больше похорошела, Мари-Клод…

— Ах, не говори. Я тут ни при чем. Все дело рук моего массажиста…

Эвелин Брассье появилась последней. Она подошла пружинистой походкой, ее тело едва прикрывало крошечное бикини.

— Не отвлекайтесь, друзья. Здравствуйте все. Сейчас мы перейдем к светской программе.

И, ступив на трамплин, она сделала великолепный прыжок.

Для Селерена это был тягостный день. Он оказался в замкнутой среде, проникнуть в которую невозможно. Да он к этому и не стремился.

На террасе устроили бар. Один за другим гости шли одеваться. Селерен был одним из первых, потому что стеснялся своего неприлично бледного тела рядом с загорелыми телами других гостей.

— Шампанское? Сухое мартини?