Мой сын пришел в ужас, а Финан ухмылялся.

– Ты поклоняешься моим богам?
– спросил я.

– Да, отец.

– Но тебя воспитывали как христианку!
– воскликнул ее брат.

– Как и нашего отца, - произнесла она, всё еще глядя на меня, - как и тебя, братец, только не говори мне, что ты не молишься нашим богам. Я знаю, что молишься.

Потом она перевела взгляд на Алдвина, и выражение ее лица ожесточилось. В это мгновение она выглядела настолько похожей на мать, что мне больно было на нее смотреть.

– Позволь мне, отец, - сказала она, снова протянув руку.

Я дал ей Осиное Жало.

– Нет!
– воскликнул Алдвин.

Стиорра сорвала льняное платье с броши, обнажив грудь.

– Ты ведь это хотел увидеть, священник? Так посмотри!

– Нет!
– завывал Аддвин. Он скорчился, не смея поднять глаза.

– Стиорра!
– прошептал мой сын.

Но моя дочь была безжалостна. Я наблюдал за выражением ее лица, когда она убивала священника, и оно было твердым, беспощадным и решительным. Сначала она полоснула его по голове и шее, потом по рукам, которыми он пытался защищаться. Кровь забрызгала ее грудь и платье, когда она еще дважды попала ему по голове, и только тогда она взяла короткую рукоять Осиного Жала обеими руками и с силой воткнула меч в глотку священника. Хлынула кровь, а Стиорра хмыкнула, перерезая ему гортань. Она смотрела, как Алдвин падает, а его кровь собирается в лужу около одной из обнаженных дев, бегущих от козлиного бога. Стиорра смотрела, как Алдвин умирает, а я наблюдал за ней. Всегда было сложно что-то прочесть по выражению ее лица, но я не заметил отвращения к той резне, что она устроила, только любопытство. Она даже слегка улыбнулась, когда священник затрясся и издал булькающий звук. Его пальцы цеплялись за плиты пола, а потом он резко дернулся и затих.

Стиорра протянула мне зажатую в кулаке рукоять меча.

– Спасибо, отец, - спокойно сказала она.
– Теперь мне нужно помыться.

Она прижала разорванное и пропитанное кровью платье, чтобы прикрыть наготу, и вышла из комнаты.

– Господи Иисусе, - тихо вымолвил сын.

– Она и правда твоя дочь, - заметил Финан. Он подошел к телу священника и пнул его ногой.
– А выглядит, как мать.

– Нам нужно шесть повозок, - сказал я.
– По меньшей мере шесть.

Финан с моим сыном по-прежнему глазели на мертвого священника, который вдруг выпустил газы.

– Шесть повозок, - повторил я, - и запряженные лошадьми, а не волами. И предпочтительно с сеном или соломой. С чем-то тяжелым. Может, с дровами.

– Шесть повозок?
– спросил Финан.

– По меньшей мере шесть, и они нужны нам к завтрашнему дню.

– Зачем, господин?
– спросил он.

– Потому что мы едем на свадьбу, конечно же, - ответил я.

Так мы и сделали.

Под церковью отца Креоды располагалось большое похожее на пещеру помещение, выходящее за пределы церковных стен, его поддерживали массивные колонны и арки. Стены подвала тоже были из огромных грубо обтесанных каменных блоков, а пол - просто из утрамбованной земли. На каменной приступке у восточной стены лежала груда древних костей, но в остальном подвал был пустым, темным и вонючим. Должно быть, его построили римляне, хотя сомневаюсь, что в те времена содержимому ближайшей выгребной ямы позволили бы просачиваться сквозь стены.

– В церкви тоже можно унюхать этот запах, - посетовал отец Креода, - если только ветер не с востока.

– Через каменную кладку протекает дерьмо?
– спросил я. Я не собирался это выяснять, спускаясь через массивную дверь в темное пространство.

– Постоянно, - ответил он, - потому что строительный раствор раскрошился.

– Так заделай швы смолой, - предложил я, - как у лодки. Набей щели конским волосом и пропитай его смолой.

– Смолой?

– Можешь купить ее в Глевекестре.

У всмотрелся в темноту.

– Чьи там кости?

– Мы не знаем. Они были там еще до того, как леди Этельфлед построила церковь, и мы не хотим их тревожить, - он перекрестился.
– Призраки, господин, - объяснил он.

– Продай их как мощи, - сказал я, - а деньги потрать на новый колокол.

– Но они могут быть язычниками!
– возмутился он.

– Ну и что?
– спросил я, распрямившись и вздрогнув от привычной боли. Теперь смердящий погреб послужит темницей для Бриса и его людей. Они заслужили и худшего. Они обшарили дом Этельфлед, сложив всё самое ценное в кучу - платья, покрывала, драгоценности, кухонные горшки и лампы.

– Это принадлежит ее мужу, - угрюмо объяснил мне Брис, - а в монастыре ей не понадобятся пышные наряды.

Значит, вот что являлось частью сделки, которую Этельхельм заключил с Этельредом - влиятельные западные саксы должны были каким-то образом принудить Этельфлед уйти в монастырь. Одобрил бы это ее брат? Не знаю. Но, пришел я к заключению, Эдуард, возможно, завидовал славе сестры. Его постоянно сравнивали с отцом и находили обделенным его качествами, а теперь, что еще хуже, считали менее грозным воином, чем сестра. У королей, даже таких достойных, как Эдуард, есть своя гордость. Он согласился бы с тем, что не может соперничать с отцом, но, должно быть, ему было ненавистно слышать похвалы в адрес сестры. Он с удовольствием отправил бы ее в монастырь.