— Где же кунак твой? Мы вас к обеду ждали.

— Кунак форелей ловит, — отвечаем. Раисат засмеялась.

— Ни есть, ни пить ему не давай, лишь купаться да рыбу ловить! Целыми днями пропадает на море. Сколько всяких увлечений у наших ребят! Разве мы так росли!

— Наш-то только улицей да кино интересуется, — возразила мама. — Говорю ему — иди к отцу, научись стенки складывать. А он мне: «Не собираюсь каменщиком быть, хочу космонавтом». А ведь небось знает, что и космонавты не сразу космонавтами стали. И на заводе работали, в армии служили, а Валентина Терешкова была ткачихой.

А мне так обидно стало — родная мать чужой женщине такое говорит про меня. Прав отец — других критиковать легче. Сама небось любит, когда ее хвалят. Хотел им сказать, что я тоже в армии сначала собираюсь служить, эх, да разве они поймут! Я повернулся и ушел прочь.

А Микаил еще завидует мне.

— Важная птица! — говорит.

— А, — махнул я рукой, — подумаешь художница!

— Да я не о художнице говорю.

— О ком же?

— О твоей матери.

Знал бы он, как она к единственному сыну относится. Колхоз ей дороже всего.

— А что, плохо руководит колхозом? Кто первым в районе вместо трудодней деньги выдал колхозникам, кто протянул в ауле линию электропередачи, кто два урожая кукурузы в год собрал, кто по долинам реки Сили сады развел, кто?

— Ну, конечно, твоя мать. Все успехи приписывает себе. Без нее, думаешь, не могли бы этого сделать?

— А что ж твой дядя Узаир не делал, когда председателем был? Дом себе построил вместо колхозного клуба? Поэтому его и сняли.

— Никто его не скинул, сам ушел по собственному желанию. И дом добровольно отдал, понял ты это, длинношеий? — Глаза у Микаила стали совсем узенькими и злыми, очень уж задели его мои слова о собственном дяде. Уже хотел было полезть в драку, но в это время на улице показался мой отец.

— Эй, петухи, что это вы так громко выясняете? — засмеялся он, на ходу вытирая руки о рабочий фартук. Он не остановился, видимо, очень спешил куда-то. Лицо Микаила мгновенно стало другим — веселым, ласковым, умел он прикидываться добреньким.

— Значит, сегодня в кино, билеты беру я, — и похлопал меня по пле–чу. Вот хитрец! А я вот так не умею. И всегда мне как-то делается не по себе. «Прикидывается львом, а на деле трусливый шакал», — хочется мне сказать ему в таких случаях. Но язык не поворачивается. Неужели я его боюсь?

…Вечером мы пришли в клуб пораньше и заняли наши всегдашние места. До начала еще оставалось минут двадцать, и мы болтали о том о сем, будто и не было никакой ссоры. Одна мысль только не давала мне покоя: уж очень нехорошо я с Джамбулатом поступаю. Все-таки он мой кунак. «Уне он бы наверняка так не сделал, если бы я у него в' городе жил. Не оставил бы меня дома и не ушел бы сам в кино со своими дружками!» А все Микаил виноват, забежал на веранду, показал билет, пошли скорей, и я двинулся за ним, как привязанный. Джамбулат в это время с дедушкой беседовал, я проскользнул мимо, мол, не заметил его. Настроение мое испортилось. Даже предстоящая картина не радовала, а ведь «Приключения неуловимых» я готов был смотреть до бесконечности. Ох, как стыдно. Так я казнил себя и ругал, как вдруг кто-то толкнул меня в спину. Обернулся, а сзади улыбается Хабсат и рядом Джамбулат.

— Разве горцы так поступают? Оставил гостя дома, а сам в кино? — Это, конечно, Хабсат ехидничает.

— Так вы же рыбу хотели жарить, — прикинулся я простачком.

— Уж пожарили и тебе принесли, — Джамбулат протянул мне бумажный сверток. Он был теплым. Я развернул его, там лежали две рыбки. Ох, как они пахли! Весь наш ряд потянул носом в мою сторону. Тут уж мне совсем стыдно стало. «Подожди, не ешь, сейчас свет потушат», — шепчет мне Микаил, а у самого глаза сверкают, как у кота. — Клуб у вас очень хороший, — говорит Джамбулат, — ничуть не обижаясь, — лучше даже, чем в городе.

— Знаешь, Джамбулат, раньше кино крутили в бывшей мечети, а осенью туда складывали сено, и всю зиму на крыше картины показывали.

— Вот мать Апанды как стала председателем, так сразу и построила этот клуб. Во всем районе нет такого клуба, — похвалилась Хабсат.

— А знаете, что нужно сделать? — предложил Джамбулат. — Стены разрисовать, ну хоть историю аула в картинках показать.

— Вот здорово! — ахнули мы. А Джамбулат дальше развивал свою мысль:

— Представляете, нарисовать крестьянина с сохой, потом его на трактор посадить, сельский праздник. А на другой стене — героев гражданской войны. Как в музее было бы!

— Послушай, а если твоя мама нам клуб разрисует? — серьезно говорит Хабсат.

— Могла бы, конечно, и мы, пионеры, ей помогли бы, но только ведь мы должны скоро уехать, ведь мне в школу.

— В следующем году обязательно приезжай к нам, хорошо?

— Может, и приедем, не знаю только, как у мамы работа сложится, неизвестно.

— Ой, вот, наверное, интересно быть художницей! — позавидовала Хабсат. — Мне тоже хочется научиться рисовать. Вот твоя мама говорила» что все рисунки на тканях тоже художники делают…