–  Кто тебе дал право появляться в Магнавре?

–  Господь с тобой, пресветлый адмирал Лакапин. Ты что, боишься меня? А я пришла по воле императрицы Зои-августы. Знаешь такую?
– уколола она Лакапина.

–  Говори яснее, что тебе надо от неё?

–  Не скажу. Это наше с императрицей дело.

Возмущённый Лакапин глянул в лицо Мелентины и заметил, что она улыбается. Это явно говорило о том, что она не боится его и готова пойти с ним на примирение. «Господи, лучше худой мир, чем добрая ссора», - мелькнуло у Лакапина, и он рассердился на себя: «Да что это я время тяну!»

–  Иди, Мелентина, к Зое-августе. Да пожелай мне удачи.

–  Вот так-то вернее. Езжай с Богом, во всём тебе будет удача.

И они разошлись. Знал Лакапин, что у вдовы Константина Дуки были основания питать к нему не только неприязнь, но и ненависть. По сути, его усилиями был раскрыт заговор Дуки, и он мятежника убил в схватке. Правда, он уговорил сенаторов не подвергать ни Мелентину, ни её сына Феоктиста ссылке и оставить за ними всё их имущество и особняк на проспекте Меса.

Однако миролюбивый вид Мелентины и впрямь был мнимым. Она ещё не приняла христианскую добродетель и милосердие за меру поведения. Скрывая своё истинное лицо, Мелентина готовилась исподволь посчитаться с Лакапином за свою загубленную жизнь, и ей для этого лишь требовалось время. Она надеялась дождаться, когда у Лакапина вырастут два сына, Стефан и Константин, в характерах которых ещё во время служения во дворце Магнавр она увидела деспотизм. Сановница Мелентина не ошиблась: они мужали такими, какими она хотела их видеть.

А пока Мелентина, пользуясь благосклонностью Зои-августы, добывала себе имя деятельной и добродетельной монастырской келарши. Встретившись в день приезда с Зоей-августой, она толково доложила ей, что в монастыре Святой Каллисты за минувшее время сделано немало для приведения его в достойное состояние.

–  Обитель, матушка Зоя-августа, преображается, и всё стараниями Варипсава. Спасибо ему. Он купил на твои деньги много готовых срубов на кельи, и их привозят и собирают. Скоро и жить в них можно будет. И для тебя, матушка, келья возводится. Через неделю будет готова.

–  Тебе спасибо, Мелентина, за радение во благо обители. Как там матушка Пелагия?

–  В молитвах за тебя пребывает. Кончилась у инокинь скудная жизнь. И они за тебя Бога молят.

–  А фундамент под храм заложили?

–  Котлован под усыпальницы выкопали, и стены уже поднимаются. Скоро выше земли начнут расти.

–  Так всё славно. Рвусь я туда. Душа уже давно в обители. Устала я от мирской жизни. Об одном сердце болит: как тут на троне Багрянородному стоять? Слышала я, Мелентина, что ты способна пророчествовать. Скажи мне своё слово о Багрянородном. Какой бы правда ни была, я выслушаю стойко.

Мелентина голову склонила, глаза спрятала, но при этом подумала: «Добра ко мне Зоя-августа и всегда была такой. Чего же я таю жало для неё? Не по-божески это. Ладно уж… доброта должна добром и оплачиваться». Она встала, взяла с тумбы горящую лампаду, поставила её на стол перед собой, села. Лицо её ярко осветилось. Она сказала:

–  Садись, Зоя-августа, передо мной. Смотри мне в глаза. Как появится в них муть и чернота, когда буду говорить, опали меня гневом, лампаду с горячим маслом на голову излей. Будут глаза чистыми - слушай и верь: правдой одарю.

Зоя-августа передёрнула плечами. Зябко ей стало, по спине озноб пошёл - ведь просила она о запретном. Да отступать уже было поздно.

–  Одари, если посильно. Какой бы правда ни была, стерплю, - повторила Зоя-августа, положила руки на стол, скрестила их, глаза поверх лампады на Мелентину нацелила.

А Мелентина молитву шептала и вдруг внятно заговорила?

–  От матушки мне Божья благодать досталась, да чуть не затоптали её. Но жива она, моя Божья благодать. Слушай же вещие слова. Сын твой совершит многие благие дела для империи, слова о нём переживёт века. Он будет ведом миру не только как император великой державы, но и как просветитель народов. Здравствовать твоему сыну ещё тридцать девять лет… Тридцать девять, дальше не вижу. Он станет жить безоблачно и счастливо в супружестве, у него будет сын, наследник династии. Но он не станет ходить в ратные походы…

Императрица ни на миг не спускала глаз с лица Мелентины и видела, как глаза прорицательницы изменились, из тёмно-карих превратились в небесно-голубые. И речь из них лилась журчанием горного родника. Зоя-августа вначале испытывала дрожь в теле, но взгляд Мелентины излучал тепло, и она согрелась.

–  Не погаснет огонь Македонской династии. Внук у тебя будет красивый и умный, и у него родятся двое сыновей и дочь, которой суждено быть великой княгиней Руси. Державе Багрянородного процветать и здравствовать. Сын твой напишет о том хроники. Все будут счастливы под рукой Багрянородного. И он с Лакапином станет вести счастливые войны. Но придёт в ваш дом Феофано…

Неожиданно откуда-то налетел порыв ветра, и лампада погасла. Мелентина закрыла ладонями глаза и долго сидела молча. Потом отвела руки от лица, и Зоя-августа увидела её обычные тёмно-карие глаза. В них светилась печаль, а с губ сорвались грустные слова:

–  Не суди меня, матушка-императрица, большего открыть тебе не смею.

–  А почему ты дважды повторила число тридцать девять?

–  То Божий знак этого дома. Запомни.

–  Запомню, преславная Мелентина. Но кто же такая Феофано?