Ни миг не дремлет электричество:

по вызову мужчин и дам

его огромное количество

всю ночь течёт по проводам.

Обманчива наша земная стезя,

идёшь то туда, то обратно,

и дважды войти в ту же реку нельзя,

а в то же говно – многократно.

Я смолоду опаске был обучен,

хотя фортуной бережно храним,

и если замечал счастливый случай –

боялся я воспользоваться им.

Я трудно хожу, еле-еле,

и сердце колотится глухо –

похоже, ему надоели

метания праздного духа.

Беда всех королей и президентов,

а также всех царей-секретарей –

в наличии тупых интеллигентов,

в душе которых теплится еврей.

Боюсь, что наши славные потомки,

презревши путешествия длину,

однажды соберут свои котомки

и тихо переедут на Луну.

Те мысли, что порой краду из книг

(а я краду – такая катавасия),

своими ощущаю в тот же миг,

в который ухмыляюсь от согласия.

Когда весь день живёшь недужно

и труден даже мелкий быт,

вдруг дарит весть былая дружба,

что ты не всеми позабыт.

Утро не годится для работы,

утром очень тягостно сове,

и зудят забытые заботы

в пакостно замшелой голове.

Про что ворона хрипло каркает?

Что предрекает дура чёрная?

А время то летит, то шаркает.

А в мире – злость ожесточённая.

Я не монарх, не олигарх,

но мне мила родная хата,

где счастлив я, как патриарх

во времена матриархата.

Пропитанная дымом и спиртным,

душа моя мягчает ближе к ночи,

и я живу, ничем не озабочен,

легко склоняясь к помыслам дурным.

Я в космонавты не пройду,

мне не доверят властных кнопок,

я просто мелкий какаду

среди других невзрачных попок.

Рано из итогов делать выводы,

только странно мне уже теперь:

сам я не искал по жизни выгоды,

вся она являлась из потерь.

Живу не тускло и не пресно,

в реальной жизни не участвуя,

мне всё на свете интересно,

и дышит этим старость частная.

Дожив уже почти что до предела,

копаюсь я слегка в себе самом:

за то, что много глупостей наделал,

Создатель наказал меня умом.

Всё время в области груди

дурные чувства душу студят –

то стыд за то, что позади,

то страх того, что дальше будет.

Наши ненавистники, бедняги, –

жалко, что всё это молодёжь, –

пылко жгут израильские флаги,

а живых уже нас не сожжёшь.

Теперь весной кусты и ветки,

покрытые цветочным пухом,

напоминают мне, что ветхий

уже и телом я, и духом.

Хотя страшит не смерть сама,

а ожидание её,

но вдруг и правда там не тьма,

а всякое хуё-моё?

Что я воспел, пока металась

во мне моя живая кровь?

Воспел евреев, пьянство, старость,

Россию, дружбу и любовь.

По прихоти Творца или природы,

но мне и время старости дано;

порядочные люди в эти годы

лежат уже на кладбищах давно.

С усердием толку я воду в ступке

и в деле этом радость нахожу;

когда-то совершали мы поступки,

а ныне я слова произвожу.

Чтобы его могли любить

любовью искренней и чистой,

стих непременно должен быть

фигуристый и мускулистый.

Я на манер энциклопедии

сложил о жизни длинный текст,