Мельтиар смотрел на Лаэнара, темнота раскалялась, искрилась. И взгляд Лаэнара был таким знакомым, - страх, восторг и ожидание, - словно не он ушел к врагам, не он стрелял в Амиру.

Словно не он убил ее.

Я стояла, не в силах пошевелиться, слушала, как звенит и пылает темнота, и знала: сейчас Лаэнар умрет, и ни я, ни Рэгиль не попытаемся спасти его.

– Уплывай!
– сказал Мельтиар, глядя на него.
– Это приказ.

Я успела увидеть, как Лаэнар встрепенулся, словно хотел ответить или рвануться вперед, - но Мельтиар швырнул в него темнотой.

Она стала вихрем, сияющим и черным, обрушилась на Лаэнара, обрушилась на врагов, скрыла коридор. И исчезла, в одно мгновение, без вспышек и искр.

Коридор перед нами опустел. Темнота забрала с собой Лаэнара и тех, кто был с ним, оставила лишь тело чужой девушки и следы крови.

Мир задрожал, расплываясь, слезы сжали горло. Я опустилась на пол, стиснула плечо Рэгиля. Он не ответил, не шелохнулся, - по-прежнему смотрел на Амиру, держал ее за руку. Его душа застыла в крике, в бесконечном падении.

Мельтиар обнял нас. Мы сидели так, втроем, глядя на Амиру, и время замерло, стало холодным и темным.

51.

Ветер со мной, но сон ли это?

Я падаю, так быстро, что воздух распадается на искры, свет распадается на песни. Скалы и стены мчатся навстречу, но я пролетаю сквозь них. Я бесплотен, я легче света, быстрее звука, ветер мчится за мной и не может догнать.

Ветер кричит что-то мне вслед, - но я уже далеко, я падаю сквозь мир и не задеваю его.

Эхо войны накрывает меня - как оно задержалось в этих каменных стенах и черных плитах? Я успеваю вдохнуть запах пороха, звук выстрелов и боль, и они исчезают в вышине. Я падаю, стремительно, в бесконечность.

Но я стою на земле. Чувствую ее босыми ногами, - она рыхлая, прогретая солнцем. Солнце почти в зените, оно сияет сквозь ветви, сквозь шелестящий узор листвы. Деревья вокруг меня, тропы сплетаются, бегут между ними, золотистые тени дрожат. Волшебство касается кожи, холодит дыхание, и я улыбаюсь.

Я в Роще.

Но разве это возможно? Я помню, там что-то случилось, или я хотел что-то сделать. Да, я хотел уйти из Рощи.

Но я здесь. И Роща бесконечна, - дома не теснят ее, каменные стены не закрывают, нет ворот, нет границ. Роща повсюду. Куда я хотел уйти?

– Эли, - говорит Нима.

Она стоит передо мной, я держу ее за руки. В ее волосах рыжие искры, в глазах солнечные блики. На запястьях у нее тканные браслеты - я помню каждый из них, а на шее незнакомое ожерелье - сердолик, золото и янтарь. Нима улыбается, но в глубине ее глаз беспокойство, словно она боится за меня.

– Подожди меня, - просит Нима.
– Я скоро вернусь. Подожди меня здесь.

Я хочу сказать: нет, это я ухожу, ты решила остаться, мы говорили об этом. Но Нима не дает мне произнести ни слова.

Она целует меня, - прикосновение легкое и теплое, сладкое, как земляника, - и отступает, поворачивается, идет прочь.

Я смотрю ей вслед, и она исчезает среди лесных теней, среди солнечного волшебства.

Я один, и кругом Роща, бескрайняя, раскинувшаяся от моря до моря, магия течет по ее тропам, песни звучат и звенят ручьи.

Нима, кругом только Роща, куда ты ушла?

Я открыл глаза.

Воздух серебрился и дрожал, стены казались жидким хрусталем. Я сел, ожидая приступа тошноты или головной боли, - ведь я только что вернулся из сна полного видений.

Но каждое движение было спокойным и легким, явь не пыталась сокрушить меня, растолочь в труху. Быть может, потому что на этот раз я знаю, о чем мой сон.

– Нима, - сказал я и понял, что плачу.

Я должен был спорить с королем, должен был отказаться плыть вместе с Нимой. Я должен был заставить ее остаться на острове. Почему Лаэнар не защитил ее? Он звал меня так, словно был рядом, - неужели он отправил ее на остров одну? Неужели они не поплыли на остров?

Но это невозможно, они должны были.

Они уплыли, а я в плену у врагов. Магия зеркал и мой собственный страх одурманили меня, а сигарет нет, - ни желтого, ни синего дыма, чтобы прояснить видение. Я вижу в нем только самое страшное.

Нима должна была уплыть, должна быть жива.

Я вытер глаза и поднялся на ноги.

Воздух по-прежнему серебрился, пел еле слышно. Я прислушался и различил песню своей души, и ту, что создала браслеты, и песню полета, и песню смерти, и все другие, что я знал. Они отразились от зеркальных стен и теперь струились по тюрьме, не исчезая.