Ее руки безвольно опадают, она бросает ножницы и расческу на пол.

Я вижу наворачивающиеся слезы и не знаю, что делать, чтобы остановить их, так как не понимаю, что стало их причиной.

– Я забыла намочить их, - огорчается она побеждено и начинает трясти головой.
– Я - худший парикмахер во всем мире, Оуэн.

И теперь, она плачет. Закрывает лицо руками, пытаясь скрыть слезы или смущение, или то и другое. Я наклоняюсь и оттягиваю ее руки в стороны от лица.

– Оберн.

Она открывает глаза и смотрит на меня. Сидит с опущенной головой и трясет ею, отказываясь отвечать.

– Оберн, - повторяю я, на этот раз, обхватывая руками ее щеки.

Я держу ее лицо в руках и поражаюсь насколько она мягкая на ощупь. Словно в ладонях сочетание шелка, атласа и греха.

Боже, я ненавижу, что так жестко с ней обошелся! Я ненавижу, что не знаю, как это исправить.

Притягиваю ее к себе и, на удивление, она мне это позволяет. Ее руки все еще висят по бокам, а лицо покоится на моей шее.

Ну почему я просрал все, Оберн?

Кладу руку ей на затылок и приближаю губы к ее уху.

Мне нужно, чтобы она простила меня, но не уверен, сможет ли она, без объяснения причин.

Проблема в том, что я тот, кто читает признания. Не тот, кто их пишет, и уж точно не тот, кто говорит их вслух.

Мне нужно, чтоб она знала, как я хочу, чтобы то, что сейчас происходит было по-другому. Я хочу, чтобы все было по-другому и три недели назад.

Я крепко держусь за нее, давая ей почувствовать искренность моих слов.

– Я очень жалею, что не появился тогда.

Она сразу же застывает в моих руках, как будто мое извинение отрезвило ее. Не знаю, хорошо это или плохо.

Внимательно слежу, как она медленно отстраняется.

Я жду ответа, хоть какой-то реакции, но она замыкается.

Я не виню ее. Она мне ничего не должна.

Она поворачивает голову влево, тем самым сбрасывая мою руку со своего затылка. Я убираю ее.

Схватившись за подлокотники, она отталкивается и встает.

– Ты получил мою исповедь, Оуэн?

Голос жесткий, несмотря на недавние слезы. Она встает, вытирая влагу под глазами пальцами.

– Да.

Она кивает, сжав губы. Находит взглядом свой кошелек, хватает его и свои ключи.

– Это хорошо.

Она идет в сторону двери. Я медленно встаю, боясь взглянуть в зеркало на неоконченную стрижку. К счастью, гаснет свет, мне не предоставляется шанс увидеть себя.

– Я иду домой, - чеканит она, удерживая дверь открытой.
– Я себя плохо чувствую.

Оберн

У меня есть родные братья и сестры в возрасте от шести до двенадцати лет.

Когда я появилась на этот свет, мои родители еще учились в старшей школе, после этого они еще очень нескоро решились родить детей.

Ни мама, ни папа так и не пошли в колледж, отец с восемнадцати лет работает на промышленную компанию. И потому мы экономили. Очень сильно экономили. Так, что не могли спать с включенным кондиционером. «Для этого существуют окна», говорил мой отец, когда кто-нибудь начинал жаловаться.

Возможно, я и переняла его привычку экономить, но она пригодилась мне при переезде к Эмори. Она была на грани выселения, когда ее предыдущая соседка не смогла вовремя внести свою половину арендной платы, а посему такие вещи, как кондиционер не имели никакого значения. Он считался непозволительной роскошью.

В Портленде мне было хорошо, а переменчивая погода Техаса нарушила мой режим сна, который я пыталась наладить вот уже месяц.

Вместо того, чтобы использовать одеяло, я укрывалась несколькими простынями. И если посреди ночи вдруг становилось жарко, просто сбрасывала одну или сразу несколько на пол.

Принимая это во внимание, я не могла понять, почему в данную минуту мне так холодно. И почему я закутана во что-то отдаленно напоминающее пуховое одеяло? Каждый раз, когда я пыталась открыть глаза и проснуться, чтобы отправиться на поиски ответов, я снова проваливалась в сон от того, что чувствовала себя невероятно уютно.

Мне казалось, что я маленький ангелочек-херувим, который мирно отдыхает на облачке.

Погодите. Я не должна ощущать себя ангелочком.

Я же не умерла?

Сев в кровати и открыв глаза, я была в замешательстве и слишком напугана, чтобы начать двигаться.