— Помочь вам?

Наконец мне удается нажать нужную кнопку.

— Ахмед, ты живой?! — кричу в трубку я.

— Да, — слышу я его убитый голос.

— Что случилось?! Почему ты до сих пор не дома?!

— Я все расскажу, когда приеду. А приеду, наверное, около полуночи.

В эту секунду я слышу пронзительный женский крик.

— Что это? Кто это? — Затаив дыхание, я опускаюсь на край кровати. Мне становится дурно.

— Случилось самое худшее. Я не могу сейчас говорить. — Он разъединяется.

Что же это был за ужасный, почти животный вопль? Что он мог означать? Кто так кричал и почему?.. Внезапно я понимаю, что тембр голоса и его звучание мне знакомы. Это мать Ахмеда… Но что означает «случилось наихудшее»? Очередная измена Мириам, ее бегство или смерть?.. Но сейчас мне остается только ждать. И я чувствую себя виноватой, хоть и не могла ничего сделать.

Жизнь делает поразительные повороты, и судьба нас не щадит. Ахмед гнал на ферму на скорости сто шестьдесят километров в час. Как и я, он предчувствовал, что случилось что-то плохое. Выехал на дорогу между многоэтажками и не сбавлял скорости. Проехав несколько километров, увидел небольшую толпу, собравшуюся у дороги. Перед его глазами мелькнула лежащая на обочине фигура, и что-то его насторожило. Он остановил машину, вышел и медленно приблизился к собравшимся. Люди жестикулировали, кричали, хватались за головы. Растолкав толпу, Ахмед внезапно обнаружил, что он стоит над изувеченным телом Мириам.

Повинуясь первому же инстинкту, он упал на колени и с ревом принялся рвать волосы на голове. Толпа замерла, пораженная: никто не знал, что происходит, кто этот мужчина и кем ему приходилась погибшая женщина. Мириам лежала на боку, ноги ее неестественно изогнулись, одна стопа была расплющена, а на другой еще остался яркий шлепанец. Разорванное платье задралось вверх, открывая израненные бедра; Ахмед одернул его. Сняв пиджак, он накрыл им изуродованное лицо сестры: одна сторона распухла и почернела, на месте другой было кровавое месиво — без глаза, без брови, с выпирающими обломками кости. Волосы, склеившиеся от пота, грязи и крови, прилипли к черепу. В безграничном отчаянии Ахмед наклонился и осторожно обнял тело сестры, испуская истошные рыдания.

Через какое-то время послышался вой сирен — это ехали полицейские машины, а следом за ними карета скорой помощи.

Аварии никто из собравшихся не видел; из тех, кто дал показания, каждый признался, что оказался на месте происшествия, когда все уже было кончено. После осмотра места аварии полицией и оценки ситуации судебным экспертом было составлено заключение о том, что Мириам погибла на месте, сбитая, вероятнее всего, чьим-то личным автомобилем. Однако сам автомобиль отыскать не удалось. Что делала она в том районе и как туда попала, навсегда останется тайной. Но не для всех членов семьи. Мы — Ахмед и я — знали, кто там живет. Знала и Малика. Мне, к сожалению, был известен еще один секрет — факт телефонного разговора Мириам в день ее смерти, причем звонок, в довершение всего, был произведен с моего телефона. Об этом я не рассказала никому, зная царящий здесь закон: око за око, зуб за зуб. Сам разговор, конечно, еще ничего не доказывал, но для убитых горем родственников это могло бы послужить достаточным основанием для расправы. Я изъяла этот звонок из списка исходящих и удалила номер фитнес-клуба из своего телефона.

Родственники со мной не разговаривали ни в тот день, ни в период поминок, длившихся более месяца. Меня и на поминки не допустили, якобы из-за моей беременности; однако я четко ощущала обиду и неприязнь, которую они ко мне питали. Они считали, что это я виновата в случившемся. Как-то я невольно услышала слова матери Ахмеда: «Я присматривала за Мириам более трех месяцев, и все было в порядке, а она и одного дня не усмотрела, обрекла мою дочь на смерть».

В эти тяжелые дни родственники мужа все свое горе и ненависть обратили против меня. Знаю, никогда уже они не будут относиться ко мне так, как раньше.

Махмуд, муж Мириам, сразу после поминок уехал за границу. О детях, как и раньше, заботится моя свекровь — в этом смысле ничего не изменилось. А большой прекрасный дом стоит запертый на все замки.

Восьмой месяц беременности подходит к концу, можно сказать, что я на финишной прямой. Бремя, которое я ношу, начинает меня утомлять. Двигаюсь я медленно и неуклюже. К тому же жара опротивела — здешнее раннее лето в разгаре, редко когда температура падает ниже отметки в тридцать градусов, даже вечером.

Зато Марыся радуется солнцу и теплу. На патио, в тени виноградных зарослей, мы обустроили для нее маленький надувной бассейн, в котором она плещется целыми днями, — разумеется, под бдительным присмотром Джойси, ставшей сейчас совсем уж незаменимой.

— Я уладил все формальности, — звонит мне Ахмед с работы. — Документы о визовой поддержке уже должны быть в Варшаве, так что твоя мама хоть завтра может ехать в посольство.

— Прекрасно, спасибо тебе, — отвечаю я не очень-то весело, поскольку не знаю, радоваться мне ее приезду или огорчаться.

— Доротка, все будет хорошо, — говорит он, почувствовав мою неуверенность.

— Я немного побаиваюсь. Не знаю, как она себя поведет, — признаюсь я. — Она же всегда все осуждает. Помнишь, что она вытворяла в Польше?

— Ты должна настроиться на позитив. Думай о хорошем — и все будет хорошо.

— А вдруг нет?

— Значит, отправим ее первым же самолетом домой, и все тут. — Он смеется. — Правда, самолеты в Польшу летают только раз в неделю, но мы уж как-нибудь продержимся эти семь дней.