— Гол! — в восторге кричит Ахмед, почувствовав удар. — У нас будет футболист в семье!

— Или футболистка, — едва выдавливаю из себя я. Тяжело дышать: я получила прямо в диафрагму.

— Присядь-ка на минутку. — Ахмед ведет меня в гостиную и силится усадить на диван. — Все в порядке? — обеспокоенно спрашивает он.

— Секундочку, мне нужно восстановить дыхание. — Я наклоняюсь вперед и стараюсь расслабить мышцы живота.

— Доротка!

— Уже все хорошо. — Выпрямляюсь и понемногу прихожу в себя. — Малыш довольно часто играет со мной в такой… футбол.

— Так приглашайте и меня на игры, а то все сами да сами… Эгоисты! — снова шутит Ахмед.

— Ладно, я буду тебя будить на рассвете. Наш малыш — ранняя пташка. Надеюсь, когда он наконец увидит мир, привычки у него изменятся.

— Почему ты беспокоишься? Ведь мама всегда тебе поможет, — весело говорит он.

— Ха-ха-ха.

Накрытый стол ждет, обед готов, но мама не торопится осчастливить нас своим присутствием. От голода у нас бурчит в животах. Марыся уже съела свой суп в кухне.

— Пойду позову ее, — говорю я Ахмеду. — Мама, обед остывает! — кричу я через закрытую дверь.

— Я не хочу есть, — слышится ее ответ. — Я немного отдохну.

— Не глупи и не создавай проблем с самого начала. — Я не выдерживаю и вхожу в ее комнату.

Мама лежит на кровати, прикрыв лицо ладонями. Теперь я вижу, как она постарела.

— Мамочка, пожалуйста, съешь что-нибудь, а потом и приляжешь до вечера, — уже ласковее говорю я. Сажусь на кровать и пытаюсь ее обнять.

— Ну, если это обязательно, то я подчинюсь. — Она резко садится и уклоняется от моих протянутых рук. Мне становится невыразимо грустно.

Все блюда, поданные к торжественному обеду, по мнению моей матери, невкусные, совершенно отвратительные и вообще никуда не годятся.

— Впрочем, не переживай, ты ведь никогда не умела готовить, — подытоживает она. — Вот только как бедный Ахмед это выдерживает? Сочувствую тебе, сынок, — обращается она к моему мужу.

Я сверлю взглядом накрытый скатертью стол. Где же я ошиблась, что плохого сделала собственной матери, почему ее огромная любовь ко мне переродилась в злобу? Ведь там, в Польше, мы расстались в полном согласии, даже плакали в аэропорту… Ее критиканство и природное ехидство давно известны мне, я была к этому готова, но сейчас, похоже, она прибегает к тяжелой артиллерии и намеревается устроить здесь баталию. У меня уже нет на это сил.

— Может, вам хоть десерт понравится? — Ахмед бросает на меня обеспокоенные взгляды и силится разрядить ситуацию.

— Вряд ли, но раз уж я обязана попробовать и его…

Джойси вносит блюда с охлажденными фруктами: черный и зеленый виноград, спелые фиги, порезанные кубиками арбуз и дыня.

— Ну это, по крайней мере, не продукт твоего приготовления. Есть шанс, что это окажется съедобным.

На середину стола торжественно приземляется посеребренное блюдо с моей фирменной венской запеканкой из творога.

— Из кондитерской, разумеется?

— Домашняя, разумеется, — подхватываю я ее манеру, уже всерьез рассерженная и обиженная.

— Когда у кого-нибудь предвидится крупное торжество, все просят Доротку испечь этот пирог, — хвалит меня Ахмед. — Теперь уже никто из нашей семьи не желает есть жирные торты из кондитерской.

— Ну-ну, попробуем. — Мать подставляет тарелку, и Джойси кладет ей большой кусок запеканки. — Только не смей прикасаться своими грязными пальцами! — по-польски кричит мать. — Вдруг я еще заражусь чем-нибудь! У них же всех СПИД!

— Джойси прошла все обследования. У нее прекрасные рекомендации с предыдущего места работы — ни много ни мало от немецкого посла! — не выдерживает Ахмед.

Я замечаю, как обидно становится девушке. Она, вероятно, мало что поняла, но одно слово, то самое, с международным значением, наверняка уловила. Джойси убегает в кухню, я следом за ней. Недоставало мне еще, чтобы она сейчас ушла!

— Мадам… — рыдает она, согнувшись. — Я ведь здорова, я не такая…

— Джойси, не расстраивайся, я прошу у тебя прощения за свою мать. — Я обнимаю ее за плечи и чувствую, как она вспотела от переживаний.

— Почему пожилая дама так меня не любит? Это из-за того, что я черная? — с грустью спрашивает она.

— Дорогая моя, я понятия не имею, что с ней случилось, но сейчас она терпеть не может всех, а прежде всего меня. Радуйся, что не понимаешь по-польски, а то ты бы поседела, слушая весь тот бред, который она тут несет.

Мы обе тихонько смеемся. Джойси вытирает нос кухонной тряпкой (хорошо, что никто этого не видит) и принимается убирать в кухне. Кажется, я ее задобрила.

— В гостиной я уберу, когда пожилая дама уже уйдет, хорошо?