В этой части страны есть только соленые озера, напомнил он себе и проснулся во второй раз. Но подниматься не стал, прислушиваясь к стукам и шорохам.

Кто-то лез по его стене.

Таскат полежал еще некоторое время, потом встал, перегнулся через подоконник и схватил ночного гостя за шиворот. Оторвал от стены, подержал над пустотой и отпустил.

Писк прекратился. Странно, что гость упал беззвучно – башня была такой же высокой, как и все башни летнего дворца Его священного величества. Хорошо ему, он в летнем дворце… Там есть анфилады, где в комнатах такие маленькие окна…

Может быть, гость и не упал?.. Что у него там так пищало? Будто старинное видеоокно, малость неисправное.

Он лег обратно. Ему было совершенно неинтересно, кто в этот раз хотел покуситься на его жизнь, сохранность которой гаранти… обещали… охраняли у дверей… О боги. О проклятые боги. В этой земле богов и то почти нет.

Его волновали две вещи; почему здесь не бывает ни стекол в окнах башен, ни ставень на окнах домов высокородных людей – хотя трехэтажные и одноэтажные домики простолюдинов хвалились внушительными ставнями, запертыми, как и двери, на замок – и почему, во имя неба, здесь никто не даст посланнику еще одно одеяло. Впрочем, это все ненужные хвостодвижения, хвост и так устает. Спать надо в ночной рубахе.

На утреннюю аудиенцию он явился, чихая, и заявил протест.

Следующей ночью он поймал насекомое, которое пряталось в трещинах каменного потолка, изукрашенного мозаикой. Насекомое было прекрасно – зелень и бирюза, шесть острых лапок и два маленьких захвата у челюстей, длинные антенны и тот самый чудесный голос, который спас его от визита ночного гостя.

– Так… Местный вариант сверчка – пробормотал Таскат и погладил насекомое. Оно не боялось.

Ночью ему приснилось огромное существо в пустыне, обвившееся вокруг валуна. Оно сверкало чешуей из драгоценных камней и говорило человеческим голосом. Рядом сидела какая-то непонятная зверушка и встревоженно попискивала.

Они с удовольствием поговорили. Существо обещало сниться еще.

– Вот с кем надо было устанавливать контакт… – подумал Таскат и проснулся.

Кровь и вода… – неслась от костра буйная песня. – Кровь и вода-а…

В руках у певицы был трехструнный саз, и толстые струны, отзываясь на удар, пели. Она выбивала ритм, тугой, послушный ритм, заплетала его, как косу, через два удара на третий.

Из черных косиц выбились пряди, и хриплый голос был таким, как будто кровь лилась из горла. Певица была не юной девушкой – женщиной, у которой подрастал третий сын.

Никто не отплясывал, не хлопал в такт, отбивая руки об колени.

Женщина кричала в темноту, бросая ночи свой вызов.

Она запрокинула лицо к звездам и пела, как в последний раз, а вокруг, разгоняя мрак, плясали оранжевые отблески костра.

…С неба сорвалась раскаленная белая искра, осколок металла. Она прокатилась вдоль невидимой границы, по шершавой небесной скорлупе, и упала, оставив след. Кто прожжет небесный купол, кто покажет изнанку неба? Что там, за тишиной?

Что там?..

Верные молчали.

…Напряженные нити взглядов тянулись, сплетались, тянулись вверх – дайте, дайте каждому отыскать и поймать в небе ту, свою, единственную звезду!..

Отблески метались, меняли цвета – оранжевый, синий, красный.

Белой стрелой рассекая рассвет, отдариться огнем.

…И кто-то сел у костра, невидимый, и провел над ними своей рукой, отгоняя беду.

Женщина пела.

Верные сидели, кто на корточках, кто – скрестив ноги, и сосредоточенно слушали.

Невидимая кровь лилась, лилась, и никто не мог остановить ее ток.