Поднявшись, бар Занкор подошел к окну и некоторое время обозревал сад, тихо дремавший между высоких каменных стен. Затем он повернулся к Одинцову. Черная тога, спускавшаяся почти до щикотолок, традиционное одеяние целителей, делала его выше и стройнее, серебряная цепь лежала на груди правильным полукругом.

– Значит, Савалт прочитал вашу брачную запись и развеселился, – медленно произнес старик. – А что было до этого, сын мой?

– До этого пугал и допрашивал, допрашивал и пугал. Огнем, каленым железом и тем, что расправится с Лидор… Так было, пока я не надел перчатки. Молнии Айдена его потрясли!

– Еще бы!

Целитель невольно вздрогнул, и Одинцову вспомнился тот ужас, с которым бар Занкор глядел на огненные лучи, испущенные загадочным предметом. Ужас его отличался от реакции щедрейшего; тот, хотя и был испуган, наверняка представлял себе груды вражеских тел, располосованных молниями, и это зрелище веселило душу Савалта. Старому Артоку, вероятно, тоже виделись горы трупов ксамитских солдат, но счастья он при этом не испытывал.

– Итак, мы договорились, – произнес Одинцов. – Я доставлю в Ханд его лазутчиков. Из Ханда они доберутся в Калитан без меня, а я вернусь в Тагру. Стану пэром и передам щедрейшему магические перчатки.

Бар Занкор моргнул.

– Разумно ли это, сын мой? Такая страшная сила… такой могучий талисман…

– Не беспокойся. Бар Савалт уверен, что не всякий человек, попавший в царство Айдена, обретает мощь и силу, но лишь отмеченный истинным благородством – как, например, наш пресветлый владыка или сам щедрейший казначей. Овладев талисманом, бар Савалт скоро выяснит, что благородства у него маловато.

– Что ты имеешь в виду, Рахи?

– Магия быстро иссякнет. – Одинцов отбросил со лба прядь волос и усмехнулся. – Может быть, щедрейшему удастся поджечь свой стол, но не более того.

– Хмм… будем надеяться… – Целитель покачал головой. – Эта… эта вещь… внушает мне ужас. Карта, которую ты привез, гораздо полезнее и безопаснее. – Он любовно покосился на портулан, лежавший на столе.

– Не могу с тобой согласиться, почтенный. Карта гораздо опасней! Молнии Айдена пропадут, когда исчезнет магическая сила перчаток, а карта… Владея этим чертежом, можно рассчитать время похода в любую страну, проложить маршрут, прикинуть число солдат… Для любого, кто стремится к завоеваниям, эта карта – настоящее сокровище! Если бы Савалт видел ее, он, возможно, догадался бы, что я его дурачу с экспедицией в Калитан.

– А это действительно так?

– Конечно! Я сказал щедрейшему, что калитанцы – опытные мореходы, и это правда. Еще сказал, что они плавают на Юг, и это ложь, ибо здесь, в районе экватора – видишь зеленую полосу?.. – тянутся водоросли, и они неодолимы. Видел бы ты их, отец мой! Там не пройдет ни лодка, ни корабль, ни плот! А дальше находится течение столь мощное и быстрое, что пересечь его способны лишь морские змеи!

– Откуда ты знаешь все это? – Арток метнул на него испытующий взгляд.

– Ну… Мне рассказали об этом люди или, возможно, боги – те, кто подарил карту и магические перчатки. Однако, отец мой, напомню еще раз – я не вправе говорить о подобный вещах.

– Ладно. Смертным не понять путей богов! – Бар Занкор вернулся к столу и, склонившись над картой, стал разглядывать остров, лежавший далеко на востоке, в тысячах километров от Тагры. Потом сказал: – Но рано или поздно наш обман откроется… когда лазутчики щедрейшего вернутся с Калитана.

– Они не вернутся, почтеннейший. Или им перережут глотки по дороге, или они останутся на Калитане. Этот остров в теплых морях богат и прекрасен, а люди там гостеприимны. Бар Савалт даст лазутчикам много золота… К чему им возвращаться? Дорога опасна и тяжела, а жизнь на Калитане много приятней, чем в Айдене.

Бар Занкор покивал головой:

– Возможно, так и случится. Но будь осторожен, Рахи! Ты поплывешь с людьми Савалта в Ханд, и какие тайные приказы даст им щедрейший, ты не знаешь. А он человек коварный! Вдруг лазутчики тебя убьют! Или вас захватят ксамиты, или случится шторм, или…

– Это меня не тревожит. Я справлюсь, – сказал Одинцов. – Для грусти есть другие поводы.

– О чем ты, Рахи?

– О том, что через двадцать дней я снова расстанусь с Лидор. А пока этого не случилось, отец мой, пойдем к ней и сядем за стол. Время вечерней трапезы.

В его объятиях лежала женщина. Прижавшись щекой к плечу Одинцова, дышала прерывисто и жарко, словно недавний любовный экстаз вновь посетил ее в сонном забытьи, подарив наслаждение, к которому нельзя было привыкнуть. Для нее, совсем еще юной, страсть таила новизну, каждый поцелуй и каждое объятие казались божественным даром, каждое нежное слово – откровением.

Пряди золотых волос ласкали грудь Одинцова. Эти локоны были невесомыми и мягкими, как шелк; но он не чувствовал их прикосновения, не замечал руки, обнимавшей его шею. Он спал, и его лицо, озаренное пламенем свеч, догоравших в серебряных шандалах, выглядело таким же молодым, как у его подруги. Темные завитки спускались на лоб, на гладкой коже – ни морщинки, твердо очерченные губы хранили свежесть юности, в уголках рта прятался некий намек на улыбку – то беспричинное и щедрое веселье, что приходит иногда к сильным и уверенным в себе мужчинам в поре возмужания. Ибо Георгию Одинцову, мирно почивавшему в своей кровати, в своем наследственном замке близ имперской столицы Айд-эн-Тагры, было двадцать шесть лет.