Нэйт чуть отстранилась и серьезно посмотрела прямо ему в лицо. И от красоты ее глаз у Максима остро

кольнуло где-то под самым сердцем.

–  Не надо быть ни на кого похожим, - произнесла она слегка изменившимся тоном.

–  Я постараюсь, - так же серьезно ответил он.

Конвой

И вот уже они понуро брели по знакомому коридору из белых ширм, конвоируемые тремя худенькими

невинными девушками в легких прозрачных покрывалах.

–  Что же вы так?
– сочувственно произнесла одна из них.
– Своих вам что ли мало? Простаиваем же ведь.

Одни божьи одуванчики кругом.

–  Извините, девчонки, - горячась, словно на суде, вполголоса оправдывался Федор.
– Но с вами, честно

говоря, скучно - еще раз простите за откровенность. Два года надо крутиться ужом, чтобы только один раз

поцеловать! Это просто уму непостижимо!

Девушки вспыхнули, словно огонь в газовой горелке.

–  Чем же они вас там берут?
– стыдливо покраснев спросила вторая.

–  Да я вам уже сто раз объяснял, - начал было морячок, но тут коридор закончился и они вошли в

просторный светлый зал. Девушки вывели пленников на середину и молча и неслышно удалились, мягко и

грациозно ступая босыми ногами по теплому полу. Только кто-то из них, уходя, украдкой, чуть заметно

вздохнул.

На одинокой маленькой и светлой лавочке сидели толстячок с картонным нимбом на проволочке и

добрейшей души нянечка. В сторонке от них вальяжно прогуливался серьезный дядечка в белой простыне,

на которой где-то сбоку, черными неровными буквами было вышито - Апостол Петр.

–  Простим их, батюшка, - увещевала нянечка толстячка.
– Ну с кем не бывает? Ну, пошалили немножко.

Апостол Петр остановился, достал из складок простыни две папки, неторопливо раскрыл верхнюю.

–  Так, так, так… - протянул он, вчитываясь в одному ему видимые строчки.
– Что же ты, морячок? Уже сто

двадцать семь ходок. И это только в текущем библейском году!

–  Так получилось, - вяло пробормотал тот и раскаянно потупил глаза, невинно шоркая правой тапочкою

по гладкому полу.

–  Ну сколько же тебя можно предупреждать?

–  Да ладно, Петрович, - устало махнул толстячок с лавки.
– Чего строжишься-то? Себя хоть вспомни.

Петр хотел было возразить, но потом передумал, насупился и молча открыл вторую папку. Сначала он

вяло вчитывался в невидимые слова. Потом вдруг запнулся, остановился, и уже более торопливо

перечитал заново. И тут глаза его полезли на лоб. Минуты две он не мог вымолвить ни слова, набирая ртом

воздух, словно карась на сковородке. А потом апостол Петр судорожными движениями передал папку

ничего не понимающему толстячку и решительно подошел к Максиму, задыхаясь и гневно сверкая глазами.

–  Что же это вы, Палехин?
– с суровой брезгливостью спросил он.
– На халяву решили прокатиться?

Максим молчал, ничего не понимая.

А тут заполошились и сидевшие на скамейке, наконец заглянув в злополучную папку. И Максим услышал

в свой адрес такие слова, о существовании которых он даже и не подозревал.

Ад

Теперь он шел уже один, конвоируемый здоровенным и молчаливым дядькой в таком же белом

балахоне. В полной тишине дошли до помятого полосатого шлагбаума.

–  О, неужто диверсанта поймали?!
– радостно закричал с той стороны смугло-загорелый субъект с

серьгой в правом ухе. Но тут из-за будки вышли две сурово-неприступные девушки в строгой синей

униформе и Максим нерешительно замер. Он узнал их несмотря на холодную маску лиц. Это были Лиза и

Нэйт. Максим попытался было улыбнуться и как можно вежливее поздороваться, но тут Лиза неожиданно

сверкнула глазами и он торопливо закрыл рот окаменев еще и лицом.

Девушки холодно кивнули ему - следуйте, мол, за нами.

И опять они шли вдоль ширм - только теперь уже темно-серых.

Он поражался разительной перемене, произошедшей с веселой хохотушкой Лизой. А на Нэйт вообще

боялся посмотреть, с горечью вспоминая веселье в кабачке и волнующее сверкание женских глаз. А как

они смеялись!… Да что теперь об этом говорить!

–  Привет, девчонки, - наконец неуверенно прошептал он.

Они промолчали.

–  Не узнаете что ли?
– спросил он на всякий случай.