Николай выпил и сел. Все встали, выпили и, молча, сели.

Встал Пашка: «Наливайте! Дядю Мишу все знали. Помянем добрым словом! Может, кто сказать, что хочет, говорите!!

Тишина резала воздух.

– Люда вынеси ребятишкам за забор, конфеты, там, печенье! – Пашка опять встал.

– Спасибо ему за все! Помянем! – Пашка выпил свою рюмку и сел.

В тишине застучали ложки по тарелкам.

Встала Надежда: «Помянем! Соседи... по–соседски... »

Все опять, молча, выпили. Гнетущая тишина нависла над всеми в которой отчетливо были слышны лишь звуки ложек.

– Может, кто сказать, что хочет? – Пашка опять встал.

– Да что тут, Пашенька, скажешь? – с краю стола старушка в тишине обратилась к Пашке. – Пашенька! Че скажишь -то?

...Почитай уж и никого не осталось, кто сказать-то может. Он ведь еще до войны в портупее ходил. Ой, заводные все они были.

С Колюшкиным-то отцом бедовые были. Уехали тогда в город оба. Пачпорта в сельсовете выправили и уехали батька-то их, говорят, против был. На учебу. Мы-то все так – без пачпартов до шеститдесятых и прожили.

Крут папка у тебя, Колюшка, был! Ох, крут! Но и Мишка был крут! Ох, крут был! Но не помню, что б деда вашего обижали.

Все притихли.

– Мишка тогда первым приехал, а потом батька твой, Колюшка. Уж не знаю, че говорили, на машинах тогда приезжал, на черных, извинения у деда вашего просили.

Теперь уж свиделись. Раз просил извинения, значит, простил его отец. Им теперь сподручно там-то разбираться. Все, почитай, собрались.

Че, Пашенька, скажешь тут? Всё! Не осталось таких боле! Пусть земля пухом им всем будет.

Все молча выпили.

– Матка-то тоже рада, небось, что Мишку увидела, – старушка продолжала, глядя куда-то вдаль. – А перед войной Мишка сгинул. Появился потом уже – после войны. Лагерник он был.

Мы-то все знали, что не по справедливости к нему все было. А Мишка так вот здесь и прожил бобылем.

Че уж и как случилось, не знаю. Говорят, генерал он был. Может и был. Много машин к нему приезжало после войны. Все в шляпах или с погонами. Мишка-то, говорю, вроде генералом был. Сам, вроде, Сталин ему сказал когда война началась: «Виноват. Иди воюй». А Мишка вроде так сказал – «Вот победим, и не увидите меня больше».

Очень он на Сталина обижен был. Да Надюха больше всех знает. Ведь он никого к себе не подпускал. Никого.

Что, Пашенька , сказать? Плохо, что нет его. И для нас плохо и для вас плохо. Кому хуже и не разберешь.

Папка-то твой , Колюшка, все знал. Часто здесь бывал. Могилку-то твоих – деда с бабушкой они поправляли. Уйдут, бывало, туда к ним и весь день там пробудут. Что уж там делали?!..

Эх, и дружны были. Вот – как вы. Мы всегда завидовали. Уж так дружили! Никогда и никто ничего плохого от них не видел.

Что, Пашенька, сказать? Не теряйте нас. Приезжайте. Нашим мужикам пример будете. Совсем они сдурели у нас. А Миша, да... что ему?

Радуется, наверное, так много родовы в дом приехало. А может, огорчается. Кто ж его знает?.. По–людски все, сынки! По–людски! Не стыдно за вас! И нам в радость, что у вас так.

Старушка замолчала. Она смотрела на свою пустую тарелку.

– Это ты хорошо сделал, что приехал, Колюшка! Ой, хорошо! – добавила она. – Даже сам не знаешь – как хорошо ты сделал.

Притихли все, ожидая, что еще она что-то еще скажет.

Какая-то неловкая тишина нависла над столом.

– Давайте еще помянем! – Пашка встал высоко, подняв рюмку.

Все налили и, молча, выпили.

Николай смотрел на сидящих людей и чувствовал, что молчание объединило его со всеми здесь сидящими, с этой речкой, с горой, на которой лежит его дед и бабушка, дед Михаил, другие, родившиеся здесь, прожившие свою жизнь, с живыми, сидящими за столом, стоящими вдоль забора.