Я бросила на нее взгляд, и Нефертити, рассмеявшись, обняла меня за талию.

— Я шучу!

— Кто растирает тебе ноги, готовит тебе сок, причесывает тебя?

Нефертити закатила глаза.

— Но тебе же всего восемнадцать лет! Какой же ты будешь в сорок?

— Возможно, мертвой, — ответила я, и Нефертити сощурилась:

— Не говори так! Ты что, хочешь, чтобы Анубис тебя услышал?

— А я думала, никакого Анубиса нету — только Атон.

Пятнадцать дней спустя моя сестра пронзительно вскрикнула:

— Какое-какое празднество?!

Зал приемов был закрыт для всех — присутствовала лишь наша семья.

— Празднество в честь второго ребенка Кийи, — пробормотал Эхнатон.

Нефертити швырнула скипетр с помоста, и он загрохотал по плитам пола.

— Это что же, ты будешь сегодня не только спать, но еще и есть в Северном дворце?! — взорвалась Нефертити.

Эхнатон понурился.

— Это празднество в ее честь, отказывать в нем нельзя. Но царица Египта — ты. — Он потянулся к жене. — Конечно же, ты тоже будешь там желанной гостьей.

На мгновение мне показалось, будто Нефертити сейчас скажет, что да, она пойдет туда. Но затем Нефертити вскочила и прошла мимо супруга. Двустворчатые двери зала распахнулись, и Нефертити, бросив на меня повелительный взгляд, вышла. Двери с грохотом закрылись. Я посмотрела на мать.

— Иди, — тут же произнесла она.

Я побежала следом за Нефертити и отыскала ее в вестибюле, ведущем к Окну Появлений. Она смотрела на Амарну. В отдалении высились храмы Амона; их колонны в сумерках напоминали часовых. Мне не хотелось беспокоить ее, но сестра уже услышала мои шаги.

— Они ждут меня — именно меня! — сказала она.

Я подошла поближе, посмотреть, о чем это она. Внизу стояли какие-то богатые чужеземцы в тюрбанах, украшенных драгоценностями; они смотрели на дворец, словно бы увидели силуэт Нефертити в окне. Но ночная тьма укрывала ее от взглядов.

— Они любят его благодаря мне, — сказала она.

— Ему нужно ходить к Кийе, — сказала я. — Ему нужны сыновья.

Нефертити резко развернулась:

— Так ты думаешь, что я не смогу дать ему ни одного? Я подошла поближе, чтобы мне тоже был виден город внизу.

— А если так, он перестанет любить тебя?

— Он меня обожает! — с жаром произнесла Нефертити. — Кого волнует, беременна ли Кийя? Он идет туда сегодня вечером только потому, что его позвал Панахеси. Он думает, что Панахеси верен ему. — Она напряглась. — Пока отец трудится до изнеможения, обеспечивая корабли и стараясь избежать войны, Панахеси нашептывает на ухо Эхнатону, как будто его устами говорит сам Атон. И его влияние растет.

— Но ведь он не влиятельнее отца?

— И никогда не будет. Я об этом позабочусь.

Нефертити посмотрела вниз, на людей, которые ее не видели. Они шли по городу, неся корзины с зерном нового урожая по дорогам, что вились, словно белые ленты.

— Одна лишь Хатшепсут была столь же влиятельна, как я сейчас. А Кийя — не царица. Даже если у нее будет пять сыновей, она никогда не станет царицей.

Глаза Нефертити снова вспыхнули гневом.

— Мне стоило бы пойти на этот праздник, — со злостью произнесла она. — Пойти и сделать так, чтобы он был для нее безнадежно испорчен.

И по ее виду я поняла, что она говорит совершенно серьезно.

Позади послышался шум, и в вестибюль вошел отец.

— Нефертити, иди-ка сюда.

Он отвел сестру в сторонку от Окна Появлений, и они принялись негромко переговариваться. Пока они разговаривали, я провела рукой по росписям, украшавшим здешние стены. Интересно, что подумал бы Нахтмин, увидев, как золото храмов смотрит на него со стен, с позолоченных изображений моих родственников, и меня среди них, — Тутмос нарисовал нас всех по памяти.

Я принялась рассматривать один из рисунков, на котором мой отец получал от фараона золотые ожерелья. Конечно же, он был символическим, поскольку отец никогда не получал подобных подарков — ему достаточно было бы шевельнуть пальцем, чтобы у него оказалось столько ожерелий, сколько ему требовалось бы. Но на этом рисунке Нефертити обнимала его за талию, положив вторую руку на плечо Эхнатона. Тут же присутствовали и две царевны, и кто-то уже начал рисовать и третью, на руках у кормилицы. В некотором отдалении стояли мы с Тийей. Мы не воздевали руки навстречу Атону, как все прочие. Мы были одеты в платья с открытой грудью, и скульптор, Тутмос, подчеркнул зеленый цвет моих глаз. Мы — наша семья — были повсюду, и лишь присутствие в Амарне Панахеси и Кийи замалчивалось. Если Северный дворец когда-то рухнет, единственным свидетельством их существования станут их гробницы.