смерть бедняка, сколько свидетельств для перехода в мир иной

одной души! — и вдруг из соседней комнаты выскочил какой-то

человек, очень веселый, возбужденный, ликующий, и стремглав

бросился к календарю, висящему на стене, посмотреть, какого

святого поминают сегодня, чтобы дать имя своему новорожден

ному ребенку. Пробегая мимо нас, он задел полой пиджака

бумагу, на которой записывали имя умершей.

Потом мы вернулись домой — пришлось разбираться в бу

магах бедняжки, рыться в ее жалком скарбе, в ее белье, во всех

тех тряпках, которые женщины накапливают обычно во время

болезни. Самое страшное было войти в ее каморку — в просты

нях постели сохранились еще крошки хлеба с той поры, когда

она ела здесь в последний раз. Я набросил на изголовье одеяло,

словно покров на призрачное мертвое тело. А потом надо было

подумать о саване.

Понедельник, 18 августа.

Эту смерть мы ощутили полностью, мы вобрали ее в себя

всеми своими порами. Целые месяцы мы жили с ней рядом.

Она вошла в нас, проникла до мозга костей. Уход — самый сы

новний, самый интимный — за этим несчастным больным телом,

потом больница, мое посещение, грустные хлопоты, — это такие

неразрывные узы, такое потрясение. А сегодня — конец, похо

роны. Мы чувствуем себя, словно нас стукнули палкой по

голове.

Часовня находится рядом с мертвецкой. Бог соседствует в

больнице с трупами. Во время отпевания — жульничество свя

щенников: хотя мы договорились об отдельной службе, запла

тив не то двадцать пять, не то тридцать франков, все же к гробу

368

Розы приставили еще два или три других. Какая-то отврати

тельная неразборчивость в этой совместной службе, словно

братская могила молитв. Даже святой водой кропят кое-как,

наобум.

Позади меня всхлипывает бедная внучатая племянница

Розы *, ее воспитанница, ребенком она некоторое время жила

с ней у нас; теперь это уже взрослая девятнадцатилетняя де

вушка, послушница в монастыре св. Лаврентия, бедный цветок,

зачахший без солнца, — рахитичная, сутулая, бледненькая,

чем-то напоминающая Майе * в юбке: грустный последыш всей

этой чахоточной семьи, тоже подстерегаемый смертельным

недугом, — на всем облике этой девушки лежит печать смерти,

и в глазах ее уже нездешний свет!

А потом путь за гробом, из часовни до кладбища Монмартр

и через все кладбище, разросшееся, словно город, — долгий путь

по грязи, путь мучительный, бесконечный... Наконец, монотон

ный голос священника, руки могильщиков, медленно спускаю

щих скользящий на веревке гроб, словно большую бутыль вина

в погреб, стук земли, падающей на крышку гроба, сначала звон

кий, потом еле слышный.

Весь день я сам не свой, не понимаю, что делаю, все говорю

невпопад.

20 августа.

Мне необходимо еще раз пойти в больницу: ведь между

моим посещением Розы в четверг и внезапной ее кончиной на

следующий день остается для меня что-то неизвестное — агония,

о которой я ничего не знал, обстоятельства этой внезапной

смерти; я гнал от себя мысль об этом, но она упорно возвра

щалась. Я хотел знать все подробности — и страшился узнать

их. Я как-то не мог поверить, что она в самом деле умерла, —

мне казалось, она просто исчезла. Мое воображение все возвра

щалось к последним ее часам, я мысленно воссоздавал их ми

нута за минутой, я словно ощупью искал их по ночам, и они

казались мне еще страшнее под покровом неизвестности.

И вот сегодня я собрал все свое мужество. Вновь увидел

я эту больницу, знакомого привратника, по-прежнему цвету

щего, жирного, от которого разит здоровьем, как от пьяниц ра

зит вином. Я прошел через коридоры, где солнечные лучи

играют на бледных лицах выздоравливающих, на их улыбках,

и позвонил у дверей, скрытых за занавесью. Мне открыли, и я

очутился в приемной, где в простенке между окнами возвы

шается нечто вроде алтаря с гипсовой мадонной; стены этой