дверь — это не она; не она будет говорить нам теперь: «С доб

рым утром», входя в нашу спальню! Какая трещина в нашей

жизни! Какая перемена во всем нашем существовании, — нам

почему-то кажется, что это одна из тех больших станций на

жизненном пути, на которых, по выражению Байрона, судьба

меняет лошадей *.

После этого мысленного путешествия в прошлое горе наше

словно успокоилось. Воспоминания утишили его. У нас появи

лось даже какое-то чувство освобождения и за нее и за себя.

Случайность или ирония судьбы? Сегодня вечером, в семь

часов, ровно через двенадцать часов после того, как Роза испу

стила последний вздох, нам нужно быть на обеде у принцессы

Матильды. Не знаю уж почему, но она пожелала познакомиться

366

с нами * и пригласила нас к обеду. Бежим в больницу; потом

улаживаем всякие дела, прибегаем домой, одеваемся; в голове

стоит какой-то туман.

В поезде мы встретили Гаварни и Шенневьера — они тоже

приглашены; в Энгиене нас ждет маленький омнибус прин

цессы, который доставляет нас в Сен-Гратьен. «Ее высочество

еще у себя», — говорит слуга.

Дом ничем не напоминает дворец. Во внутреннем убран

стве нет ничего царственного. Вся его роскошь — это комфорт.

Большие комнаты с комфортабельной мебелью, обитой на ста

ринный манер выбойчатой тканью, цветы в подвесных корзин

ках. Ни единого предмета искусства. Гостиная переходит в ши

рокий фонарь, откуда открывается вид на прелестную лужайку,

а дальше виднеется парк, кажущийся бесконечным.

Появляется принцесса. Нас представляют ей. Это толстая

женщина, в прошлом, вероятно, недурная собой, несколько пры

щавая, со срезанным лбом и небольшими глазками, выражения

которых не удается уловить, напоминает стареющую лоретку;

тон у нее простодушный, но под ним все же чувствуется душев

ная сухость. < . . . >

17 августа.

Утром печальные хлопоты. Пришлось ехать в больницу,

вновь увидеть эту приемную, где в кресле возле застекленного

окошечка мне еще чудятся очертания ее бедного тела, ведь не

прошло и недели с того дня, как я усаживал ее здесь... «Хотите

опознать тело?» — спрашивает нас больничный служитель.

Мы идем вслед за ним в самый конец больницы. На боль

ших двустворчатых дверях, выкрашенных в желтоватый цвет, —

надпись: «Анатомический зал». Служитель стучится в одну из

дверей. Спустя несколько минут к нам выходит какой-то тип

с короткой трубкой в углу рта, похожий на подручного мяс

ника, — физиономия не то укротителя, не то могильщика. И мне

кажется вдруг, будто я вижу раба, принимающего в цирке

трупы убитых гладиаторов. Этот тоже получает своих мертвецов

из великого Цирка, имя которому — общество...

Просят немного подождать — сейчас для нас откроют дру

гую дверь; проходят минуты ожидания, и мужество покидает

пас капля по капле, словно кровь раненого, решившего оста

ваться на ногах. Неизвестность того, что нам предстоит увидеть;

картины одна страшнее другой, тревожащие наше воображе

ние — не придется ли нам, быть может, искать среди этих тру

пов ее несчастное, обезображенное смертью тело, — все застав-

367

ляет нас трусить, как детей. И когда дверь отворяется, мы

неожиданно говорим: «Хорошо, мы пришлем кого-нибудь», —

и скорей убегаем.

Затем мы отправились в мэрию. В карете, где так трясло,

что нам стало казаться, будто головы у нас звенят, как пустые,

мы вдруг впервые ощутили весь ужас смерти в больницах, где

она — лишь происшествие, предусмотренное внутренним регла

ментом, обычная административная формальность. Наверно, в

этом фаланстере агонии царит образцовый порядок; и уми-

рают-то там, наверно, по расписанию — с такого-то по такой-то

час. У смерти, кажется мне, имеется там своя контора.

Мы как раз проделывали все формальности, необходимые

для регистрации кончины, — о, сколько бумаги, боже правый,

сколько писанины, сколько подписей, чтобы удостоверить