24

Э. и Ж. де Гонкур, т. 1

369

холодной, голой комнаты почему-то украшены двумя картин

ками в рамках, писанными гуашью, — виды Везувия; бедняжки

выглядят словно озябшими и чувствуют себя явно не на месте.

Из-за полурастворенной двери слышалась болтовня сестер ми

лосердия с детьми, радостные возгласы, взрывы смеха, что-то

такое свежее, порхающее, словно это в птичьем вольере поет

само солнце. Две-три сестры милосердия в белых одеяниях, в

черных чепцах прошли мимо стула, на котором я сидел, потом

одна из них остановилась передо мной.

Она была мала ростом, плохо сложена, с некрасивым и доб

рым лицом, с каким-то жалким бесформенным носиком. Это

была сестра милосердия из палаты св. Жозефины, где лежала

Роза; она рассказала мне о ее последних минутах: в то утро

живот у нее опал и не причинял уже таких страданий, она

чувствовала себя гораздо лучше, почти совсем хорошо, — о, она

была так рада этому, так полна надежд, — и вдруг, едва только

ей стали перестилать постель, как у нее внезапно хлынула

горлом кровь — она даже не успела почувствовать, что умирает,

в несколько секунд все было кончено... Я ушел из больницы

с чувством огромного облегчения, словно сбросил с себя ка

мень, — я избавился наконец от мучительных мыслей о ее пред

смертном часе, о том, что она, быть может, испытывала страх

в ожидании смерти, ужас при ее приближении, и я почти счаст

лив, что смерть сразу, одним ударом, скосила ее бедную душу!

Четверг, 21 августа.

Вчера я узнал о бедной умершей Розе, чье тело еще не

успело остыть, нечто совершенно невероятное,— ничего более

поразительного я не встречал за всю жизнь. Я совсем сражен.

Новость была до того удивительной, до того ошеломляющей,

что я и сегодня еще чувствую себя ошеломленным. В течение

нескольких минут передо мной открылась вдруг тайна страш

ной, ужасающей жизни этой несчастной девушки.

Все эти покупки в долг, расписки, данные различным по

ставщикам, все это получило самое неожиданное и самое чудо

вищное объяснение.

У нее были любовники, и она им платила. Сыну владелицы

молочной лавки, который обирал ее, она обставила комнату;

потом еще одному она носила наше вино, цыплят. Скрытая от

всех жизнь — ужасающий разврат, ночи напролет, проведенные

вне дома. Припадки чувственности, такие неистовые, что лю

бовники говорили: «Кто-нибудь из нас — или она, или я на

370

этом испустим дух!» Страсть к мужчине — все равно, к одному

или к нескольким сразу, — захватившая все ее сердце, все ее

мысли, все ее ощущения, страсть, в которой слились воедино

все недуги этой несчастной женщины: чахотка, рождающая

бешеную жажду наслаждений, истерия, безумие.

От сына владелицы молочной лавки у нее было двое детей.

Один из них прожил полгода. Несколько лет тому назад она

легла в больницу якобы на излечение, — оказывается, она ро

жала. У нее было такое болезненное, такое безудержное, все

поглощающее влечение ко всем этим мужчинам, что ради них

она — такая честная, такая бескорыстная — обкрадывала нас,

да, да, из каждого стофранкового столбика она вытаскивала

одну двадцатипятифранковую монету, — и все это лишь ради

того, чтобы ублаготворять своих любовников, чтобы содер

жать их.

А после всего, что она совершала вопреки собственной воле,

наперекор своей честной натуре, ее охватывала такая тоска и

раскаяние, такое мучительное чувство своей вины, что в этом

аду, куда все дальше и дальше толкали ее неутолимые желания,

ей нужно было забыться, уйти от самой себя, — и она стала

пить, пить, лишь бы не думать о том, что будет завтра, не пом

нить о том, что мучит сегодня, чтобы хоть на несколько часов

погрузиться в полное бесчувствие, в то полуобморочное состоя

ние, в которое она впадала порой с утра, когда, убирая постели,

бывало, сваливалась на одну из них и уже не в силах была

подняться до самого вечера!