ность не находили применения в общепринятых условиях

жизни, и она, таким образом, была обречена на то, чтобы искать

выхода своим человеческим чувствам в распутстве, почти гра

ничившем с буйным помешательством.

23 августа.

При виде пальмы в ресторане Петерса: все, что приходит

с Востока, — в особенности растения, — кажется созданным ру

ками художника, а в Европе вся природа выглядит так, словно

ее изготовили на фабрике.

У Петерса рядом с нами обедает Клоден. Готье, только что

возвратившийся с открытия железной дороги в Алжире,

неистово бранит железные дороги, которые уродуют пейзажи,

бранит прогресс, утилитаристов, цивилизацию, для которой

арабы — это дикари, инженеров, выпускников Политехнической

Школы, — словом, всех, кто так или иначе насаждает «нормаль

ное управление». «Ты счастливчик, — говорит он, обращаясь

к Клодену, — тебе все это по душе, ты человек цивилизованный.

А вот мы трое — да, пожалуй, еще двое-трое таких, как мы, —

мы люди больные... Мы не декаденты, нет, мы примитивные,

что ли... Нет, нет, даже не то, просто мы не такие, как все, —

какие-то странные, неопределенные, экзальтированные. Знаете,

бывают минуты, когда мне хотелось бы всех поубивать — сер

жантов, господ Прюдомов и Пиупиу *, вообще всю эту мер

зость... Да нет же, я говорю с тобой без всякой иронии, я тебе

завидую, ты прав. Но ты такой потому, что в тебе нет, как в нас,

влечения к экзотическому... Скажи, есть в тебе такое влечение?

Нет! В этом все дело... А мы, — мы не французы, нас влечет

к другим народам. Мы больны своего рода ностальгией... Ну,

а если к тоске по иным странам прибавить тоску по иным эпо

хам — для них это XVIII век, для меня — Венеция, да еще

Кипр, — о, тогда картина получится полная... Знаете, приходите

как-нибудь вечерком ко мне, поговорим об этом подробнее. Каж

дый по очереди будет изображать Иова на гноище, беседую

щего с друзьями». < . . . >

373

25 августа.

Еще одно вранье 89-го года! Мы все хвалимся и будем, ве

роятно, хвалиться вечно, что революция уничтожила преслову

тые «арестные письма». А я узнал от Бюрти, что в Туре

имеется специальная тюрьма, где содержатся юноши из хоро

ших семей, засаженные туда за всякие провинности по требо

ванию их отцов. Так вот, среди них есть один бывший ученик

коллежа Людовика Великого, который заключен за стихи про

тив принца Жерома *, представленные на конкурс лицеев и

коллежей! Единственный прогресс по сравнению с прошлым —

эти молодые люди сидят в одиночках...

26 августа.

Огромным преимуществом искусства над литературой яв

ляется то, что художник всегда может — по крайней мере до

известной степени — увидеть, представить себе, насколько уда

лось его произведение, в то время как писатель этого не может.

Никогда нельзя сказать, не слишком ли ты дал волю своей

наблюдательности или, напротив, фантазии, достаточно или

недостаточно красочен твой язык. У писателя нет глаза, спо

собного правильно оценивать то, что сделано. Чтобы судить

о своей работе, у него есть только ум, то есть нечто весьма непо

стоянное, подверженное различным влияниям.

30 августа.

< . . . > Несчастная у нас, право, натура. Еще со времен кол

лежа мы вечно оказываемся на стороне побежденных; вот и

ныне, после поражения Гарибальди *, у нас внутри все словно

поблекло. А между тем он нам вовсе не «свой», как выражается

старик Шилли. Но так уж мы устроены, в нас живет влечение

ко всем, кого не коснулась грязь и пошлость успеха.

31 августа.

Сегодня я видел нечто совершенно ужасное, — такого зре

лища, вероятно, еще ни разу не приходилось видеть глазам

буржуа, об этом ужасе знают только понаслышке: я видел

братскую могилу *.

Синее небо, желтый крутой обрыв, серый силуэт монмартр-