ние, вместо того чтобы закалить нас, вместо того чтобы сделать

нас черствыми, напротив, развивает в нас невероятную чувст

вительность души и тела — с нас словно содрана кожа, мы бес

конечно ранимы, зябки, беззащитны, мы содрогаемся и крово

точим при малейшем прикосновении жизни. Сердце у нас исто

чено анализом. <...>

14 августа.

Посещение больницы Ларибуазьер. Видел Розу, она спо

койна, полна надежд, говорит, что скоро — не пройдет и трех не

дель — будет дома. Так далека от нее даже мысль о смерти, что

она с увлечением рассказывает о страшной любовной сцене,

разыгравшейся вчера рядом с нею, — между больной, лежащей

на соседней кровати, и братом милосердия из Школы Христовой,

который дежурит еще и сегодня. Смерть еще сплетничает

о жизни.

Рядом лежит молодая женщина; она говорит рабочему, при

шедшему ее навестить: «Вот увидишь, как только я смогу

встать, я буду столько гулять по больничному саду, что меня

отпустят домой». Потом спрашивает: «Что, малыш спрашивает

иногда обо мне?» — «Да, иногда...» — отвечает рабочий.

Не знаю, может быть, бог и в самом деле хотел, чтобы наш

талант сохранился, словно в крепком уксусе, среди этой тоски

и всех этих горестей.

15 августа.

Сегодня вечером иду поглядеть на фейерверк; * я рад сме

шаться с толпой, развеять в ней свое горе, затерять свое я.

Мне кажется, среди людского множества легче забывается боль

шое горе. Я радуюсь, что буду толкаться среди народа, как

будто перекатываясь на волнах.

16 августа.

Нынче, в десять часов утра, звонок. Слышу голос служанки,

потом швейцара. Открывается дверь, входит швейцар с письмом

в руке: «Господа, я принес вам грустное известие». Беру

письмо. На нем печать больницы Ларибуазьер... Роза сконча

лась сегодня в семь утра.

Бедная, бедная! Итак, конец. Да, я знал, что она безна

дежна, но еще в четверг я видел ее такой живой, даже как

будто счастливой, веселой... И вот теперь мы вдвоем в нашей

гостиной, и в голове у нас одна мысль, которая всегда приходит

365

первой при известии о чьей-нибудь смерти: «Мы никогда

больше ее не увидим», — мысль, непроизвольно возникающая

снова и снова.

Какая утрата для нас, как стало пусто! Двадцатипятилетняя

привычка, любящая, преданная служанка, знавшая всю нашу

жизнь, — она распечатывала письма, которые приходили в наше

отсутствие, мы ничего от нее не скрывали! В детстве она играла

со мной в серсо; она покупала мне яблочные пирожные на

мосту. Бывало, она не ложилась всю ночь, когда Эдмон, еще

при жизни матушки, возвращался под утро после бала в Опере.

Она самоотверженно ухаживала за нашей матушкой во время

ее болезни, — и, умирая, мать вложила наши руки в руки этой

женщины. Она распоряжалась в доме всем, у нее от всего были

ключи, все кругом делалось ею. Мы так привыкли подтруни

вать над ней, отпускать одни и те же шуточки по поводу ее

некрасивого лица, ее неуклюжести. Двадцать пять лет подряд

она каждый вечер целовала нас, желая спокойной ночи.

Она радовалась нашим радостям, печалилась нашими печа

лями. Это был преданный человек, из тех, о ком думаешь: вот

кто закроет тебе глаза. В дни болезней и недомоганий наше

тело привыкало к ее заботливым рукам. Ей были известны все

наши привычки, она знала в лицо всех наших любовниц. Она

была большим куском нашей жизни, милым обломком нашей

юности, чем-то вроде мебели в нашей квартире. Это было такое

ласковое, глубоко преданное существо, немного ворчливое, по

стоянно начеку, точно сторожевая собака; она всегда была

подле нас, рядом с нами, нельзя было представить себе, что мы

когда-нибудь останемся без нее.

И вот мы никогда, никогда больше ее не увидим. Кто-то

ходит там по кухне — это уже не она; кто-то идет открыть