ской мельницы с вертящимися крыльями, два огромных поля.

Одно из них — оно выделяется большим желтым пятном

среди зелени могил — еще пустует, но уже готово в ближайшие

374

месяцы принять в себя мертвецов. Глинистая земля свеже-

вскопана, обломки пожухлых старых гробов того же цвета, что

и глина, торчат то здесь, то там, вперемешку с камнями, издали

похожими на человеческие кости. Это желтое поле страшно.

Другое поле — то, которое смерть уже успела заполнить

почти целиком, — представляет собой три полосы, идущие в гору

до самой ограды и сплошь покрытые крестами. Кресты плотно

притиснуты один к другому и кажутся чем-то вроде лесосеки

смерти. А еще они напоминают шествие призраков, лезущих

куда-то вверх друг за другом. Этим тройным рядом крестов

отмечены три длинных рва, куда Париж, экономя земные недра,

складывает своих покойников, ставя один гроб вплотную к дру

гому. Третий ров еще не полон. Одна только доска, из-под кото

рой тянет запахом тления, отделяет нас от последнего похоро

ненного здесь мертвеца. А рабочие между тем продолжают

копать дальше, выбрасывая землю на уже засыпанный ров, и

под ее тяжестью кресты так низко пригнулись, что почти со

всем лежат на земле.

Среди этого отвратительного хаоса, где столько ужасающего

презрения к бедняку, к его телу, среди всех этих крестов, хра

нящих — долго ли? неделю, месяц? — хранящих память о тех,

кто был дорог своей семье, своим друзьям, я видел над чьим-то

погребением еловую ветку, сорванную, вероятно, здесь же, на

кладбище; к ней бечевкой был привязан почтовый конверт.

31 августа.

На днях мы получили по почте небольшую карточку, на ко

торой было напечатано:

«Милостивый государь, мы просим Вас почтить своим при

сутствием маленький семейный праздник, имеющий быть 31 ав

густа 1862 года в Нейи, на улице Лоншан, № 32, по случаю дня

рождения г-на Теофиля Готье».

Не успели мы войти в гостиную, где собралось уже человек

двадцать пять — тридцать гостей, как всех попросили наверх;

мы поднялись по узенькой лестнице в комнату дочерей Готье,

превращенную ради сегодняшнего торжества в зрительный зал,

с рампой и занавесом; сюда снесены были стулья и кресла со

всего дома. На камине тоже сидели, — это была галерка. Над

дверью — изображение потягивающейся нагой женщины, сво

бодно раскинувшейся в весьма «анакреонтической» позе, а ря

дом, на стене, афиша: Театр Нейи, «Посмертный Пьеро», — и

имена исполнителей.

375

Поднимается занавес, и начинается представление; сцена

так мала, что один актер с трудом может дать другому поще

чину или пинок в зад; довольно забавные декорации сделал

исторический живописец Пювис де Шаванн. Эта шуточная

пьеска кажется наспех состряпанной в карнавальную ночь в

каком-нибудь кабачке в Бергамо; стихи прелестные — они тя

нутся вверх спиралью, словно цветы, обвивающиеся вокруг де

ревянного меча Арлекина.

В спектакле участвует вся семья: обе дочери Готье — стар

шая Жюдит в костюме Эсмеральды из Итальянской коме

дии *, задорная, шаловливая, изгибающаяся, словно змейка, в

своей широкой юбке, невинная и сладострастная, — и младшая,

Эстелла, в костюме Арлекина, стройная, томно-кокетливая, на

смуглой ее рожице детская гримаска то и дело сменяется

капризным выражением восточной танцовщицы. Роль Пьеро

играет Готье-сын, он холоден как лед, мрачен и слишком уж

мертвенен в своей загробной роли. Сам Готье играет доктора;

его Панталоне превосходен: чудесный грим, физиономия разма

левана так, что один только вид его способен обратить в бег

ство все недуги, перечисленные Диафориусом; * у него согну

тая спина, деревянные жесты и неузнаваемый голос, голос чре

вовещателя, — он звучит у него черт знает откуда: то из черепа,

то из живота, то из пятки, хриплый, совершенно невероятный, —

какой-то клохчущий Рабле.