глубиной невежества, скрытого в недрах этого человека: он

ничего не понимает, обо всем осведомляется, все высасывает

из разговоров, мастерит статьи в направлении нужном жур

налу, спасается тем, что пользуется услугами специалистов,

друзей, близких.

Послали за экипажем для нас, мы ожидаем в гостиной, она

выходит в унылый садик Сент-Бева — садик трапписта. На

столе бюст принцессы работы Карпо — гипс, покрытый стеа

рином, — сочная и полная движения скульптура в стиле Гу-

дона.

Говорит нам о тех, кто его окружает: что ему нужны все

эти домочадцы, что оживление за обеденным столом рассеивает

одиночество, которым он слишком много пользовался в свое

время, так что теперь оно внушает ему ужас. Говорит о грусти

одиночества, о грусти его воскресных вечеров в былое время:

«Я знал много женщин из общества, но что им было до моих

воскресных вечеров?»

15 июля.

< . . . > Взор женщины, эта способность все сказать без

слов, — какая тайна! Когда-нибудь написать об этом две-три

страницы. < . . . >

В поезде, в уголке нашего вагона, сидит старик, у него офи

церская розетка Почетного легиона, красивая голова старого

военного. На шляпе — траурный креп. Он печален, той острой,

поглощающей всего человека печалью, которая бывает после

похорон близкого существа. Это чувствуется, в такой скорби

есть что-то вроде электрического заряда. Мы спрашиваем, не

беспокоит ли его табачный дым. Сначала он ничего не слышит,

потом, услышав нас, делает жест, говорящий о полном безраз

личии, точно ему все — все равно и он ничего не чувствует. Мы

427

видим, что он глотает слезы, видим, как нервно дрожат от горя

его руки.

В Батиньоле он сходит, поднимается с трудом, резким уси

лием. Весь день преследовала меня тень этой старческой скорби.

И от всего того, что мы видели, мы сами стали печальны. Нас

охватило возмущение против бога, который создал и смерть, и

страдания живых людей; возмущение против бога, который злее

человека и приносит горя еще больше, чем люди. Человек, что

создал он плохого, злого, жестокого? Войну и правосудие — вот

и все. Если была бы только смерть, это еще куда ни шло, но

болезни, страдания, горе, все муки жизни! Быть всемогущим

и создать все это! Вот мысли, которые помимо нашей воли цеп

лялись одна за другую. < . . . >

Пятница, 17 июля.

В Нейи, у Готье.

Половина девятого. Он за столом. Он обедает не ранее

восьми часов. С ним сын и две дочери в платьях с короткими

рукавами; кокетливым движением девочки берут раков, полное

блюдо которых стоит посредине стола, грызут их с хрустом,

досадуя на скорлупу, и отбрасывают ее как-то по-кошачьи.

Они оборачиваются в нашу сторону, хотят что-то сказать, при

этом одна просовывает головку под голову другой, — устроив

такую этажерку, они гримасничают и смеются; рассказывают

про китайца, с которым вчера обедали, отправившись за пода

ренной им туфелькой китаянки. Бормочут китайские слова,

услышанные от него. Все это, как некий восточный аромат,

идет к ним, красивым и шаловливым восточным женщинам

Парижа, — у них в движениях чувствуется ласковая изнежен

ность, они покачивают станом, как те женщины из гарема, при

вычно ласковые красивые животные, которых раджа Лахора

отстранял рукой во время визита князя Салтыкова *. Минутами

кажется даже, что девочки — порождение той тоски по Востоку,

которую испытывает их отец.

И вместе с тем на столе появляются блюда космополитиче

ской кухни: шпинат, приправленный растертыми зернами абри

косовых косточек, сабайон, — Готье счастлив, наслаждается, ест, говорит, шутит, он забавно добродушен, обращается к горнич

ным с комической торжественностью — он весь расцветает, как

Рабле в кругу своих.

Встают из-за стола, переходят в гостиную. Девочки ти

хонько, мило тянут вас в свои полутемные уютные уголки,