Гюго — это чистейшее средневековье. На Джерсее * полно его

гербов. Он был виконтом Гюго. У меня двести писем госпожи

Гюго, подписанных «виконтесса Гюго».

— Готье, — обращается к нему Сент-Бев, — знаете, как мы

провели день премьеры «Эрнани»? В два часа мы, Гюго и я,

его верный Ахат, были вместе во Французском театре. Мы под

нялись наверх, в башенку, и смотрели, как движется очередь,

все войска Гюго... Был момент, когда Гюго испугался, увидев,

что проходит Лассайи, которому он не давал билета. Я успо

коил его: «За него я отвечаю». Потом мы пошли к Вефуру обе

дать, — кажется, внизу, потому что в то время Гюго ведь еще

не был важной персоной.

— Вы собираетесь уехать? — спросил кто-то Ренана.

— Да, я уезжаю в Сен-Мало. < . . . >

28 июля.

Снова побывали в Марлотте, — это совсем рядом, — мы были

там лет десять назад вместе с Пейрелонгом, торговцем карти¬

нами, и его возлюбленной, с Мюрже и его Мими и проч.

430

Опять увидели эту деревушку, но она стала вычурной, в ней

появились какие-то жалкие буржуазные домишки; какие-то

архитектурные потуги; какие-то попытки создать кофейню —

и даже писсуар! Здесь теперь имеется замок с решеткой, укра

шенной короной, выстроенный молодым бароном на удивление

художникам, но выстроенный лишь наполовину и брошенный

за недостатком денег!

Во всем поза и ложь. Осталось то же убогое крестьянство,

его вино, от которого можно заболеть, и его соломенные тюфяки

с клопами, — все это весьма живописно, но терпимо только для

двадцатилетних юношей или для пейзажистов.

Заворачиваем за угол домишка, на котором висит скверное

панно — какой-то натюрморт. Это вывеска кабака. Оттуда

несется смех, громкие голоса; выходит крестьянин — красно

мордый, прыщавый, беззубый, с улыбкой до ушей, как у бес

путного Отца Радости; в мягких туфлях на босу ногу; он фа

мильярно пожимает руку нашему компаньону Палицци: это

Антони, тот, у кого находят приют начинающие художники.

Дом испоганен живописью, подоконники превращены в па

литры, на штукатурке стен — следы, будто маляры обтирали

об них руки. Из бильярдной мы заглядываем в столовую, всю

размалеванную карикатурами в стиле кордегардии и шаржами,

изображающими Мюрже *. Там три или четыре человека —

нечто среднее между лодочниками, парикмахерами и бездар

ными художниками. У них вид скверных рабочих-блузников;

завтракают они в три часа, с ними бабенки неопределенного по

ложения, живущие в этом доме. У женщин прически и туфли,

как в Латинском квартале. Они приходят и уходят запросто.

Уже не понимаешь, что же это за художники, что же это за

школа для изучения местного пейзажа. Похоже, что у этого

Антони день и ночь одни только кутежи, как на заставе или

в «Клозри де Лила»:* звенят гитары, летят в голову тарелки,

а иногда пускается в ход и нож. Лес — это уже банальность, и

потому он опустел. В Мар-о-Фэ, там, где кругом гранит, яркая

зелень, могучее величие, розовый вереск, в этом ателье на све

жем воздухе я видел только два-три зонтика художников,

а рядом — их любовницы, которые шили и занимались почин

кой белья в тени походных мольбертов.

На обратном пути нам показывают дом Мюрже, у околицы,

в начале леса. Потом Лешаррон, торговец вином, друг Мюрже,

говорит нам растроганным голосом: «Ах, бедный Мюрже, вот

тут я часто приготовлял ему омлет. Он все свое время проводил

здесь...» Потом добавляет, вздохнув: «Я потерял много денег

431

из-за него. Чем ставить ему такое прекрасное надгробие — я

видел его, когда был в Париже, лучше бы заплатили его долги.

Это сделало бы художникам больше чести!»

Мюрже! Антони! Этот покойник, мне кажется, как-то гармо

нирует с этим кабаком. Нынешняя Марлотта, с ее лжехудож