тельная наблюдательность, свойственная «Госпоже Бовари».

Начало романа, передающее осеннюю грусть, — достойно того,

чтобы автор подписался под ним и сейчас. Словом, все очень

крепко, несмотря на несовершенства.

Чтобы отдохнуть, он перед обедом начал рыться в своем

хламе, костюмах, сувенирах, привезенных из путешествий, с

радостью переворошил весь этот восточный маскарад, нарядил

440

нас и нарядился сам. Он великолепен в своем тарбуше *, полу

чается прекрасный турок — красивая дородность, румяное

лицо, свисающие усы. В конце концов он со вздохом извлек

свои старые кожаные штаны, в которых свершил столько путе

шествий, и посмотрел на них с умилением — так змея смотрела

бы на свою старую кожу.

Отыскивая роман, нашел мешанину каких-то листков и чи

тает их нам сегодня вечером.

Вот, со всеми подробностями, собственноручно написанное

признание педераста Шолле, который из ревности убил своего

любовника и был гильотинирован в Гавре.

Вот письмо одной девки, где во всей гнусности изображены

ее утехи с гостем.

Вот страшное и мрачное письмо одного несчастного, кото

рый трех лет от роду стал горбатым спереди и сзади; потом на

чались сильные лишаи, шарлатаны обожгли его царской водкой

и шпанскими мушками; потом он стал хромать, потом сде

лался безногим калекой. Рассказ без жалоб, и от этого еще бо

лее страшный — рассказ мученика судьбы; этот клочок бу

маги — еще одно, и притом самое сильное, какое я только встре

чал, опровержение промысла божьего и божьего милосердия.

Опьяняясь всей этой обнаженной правдой, всей глубиной

этих бездн подлинной жизни, мы думаем: «Философы и мо

ралисты могли бы сделать прекрасную публикацию, собрав по

добные материалы под общим заглавием: «Секретные архивы

человечества»!»

Мы вышли, самое большее на минутку, подышать воздухом

и прошлись по саду, в двух шагах от дома. Ночью пейзаж вы

глядел каким-то встрепанным.

2 ноября.

Мы попросили Флобера прочесть нам что-нибудь из его

путевых заметок *. Он начинает читать, и по мере того как он

развертывает перед нами картину утомительных форсирован

ных маршей, когда он по восемнадцати часов не сходил с коня,

целыми днями не видал воды, когда по ночам его одолевали

насекомые, — развертывает картину беспрерывных трудностей,

еще более тяжких, чем опасности, подстерегавшие его днем,

сверх всего — ужас перед сифилисом и тяжелой дизентерией,

какая бывает от лечения ртутью, — я задаюсь вопросом, не

проявилось ли тщеславие и позерство в этом путешествии, кото

рое он задумал, проделал и завершил, чтобы потом рассказы

вать о нем и похваляться им перед руанскими обывателями?

441

Его заметки, написанные с мастерством опытного худож

ника, похожи на цветные эскизы, но надо прямо сказать, что,

несмотря на невероятную добросовестность, на стремление пе

редать все как можно более тщательно, недостает чего-то неуло

вимого, что составляет душу вещей и что художник Фромантен

так хорошо прочувствовал в своей «Сахаре».

Весь день Флобер читал нам эти заметки; весь вечер об этом

говорил. И к концу дня, проведенного взаперти, мы испыты

вали утомление от всех стран, которые мысленно посетили

вместе с Флобером, и от всех описанных им пейзажей. Лишь

несколько раз он делал маленький перерыв, чтобы выкурить

трубку, — курит он быстро, — но и то не переставал говорить о

литературе, пытаясь иногда кривить душой, идти наперекор

своему темпераменту, утверждая, что надо быть приверженным

вечному искусству, что специализация мешает этой вечности,

что из специального и локального нельзя создать чистой кра

соты. Когда же мы спрашиваем, что он подразумевает под кра

сотой, он отвечает: «Это то, что смутно волнует меня!»

Впрочем, у него на все имеется своя точка зрения, которая