Шрифт:
не может быть искренней, имеются мнения напоказ, полные
утонченного шика, и парадоксальной скромности, полные вос
торгов, явно чрезмерных, перед ориентализмом Байрона или
художественной силой гетевского «Избирательного сродства».
Бьет полночь. Флобер только что закончил рассказ о своем
возвращении через Грецию. Он не хочет еще отпускать нас,
ему хочется еще говорить, еще читать; в этот час, по его сло
вам, он только начинает просыпаться, и если бы мы не хотели
спать, он лег бы не раньше шести утра. Вчера Флобер сказал
мне: «С двадцати до двадцати четырех лет я не знал женщины,
потому что дал себе слово, что не буду ее знать». Вот в чем
проявляется сущность и натура человека. Тот, кто сам себе
предписывает воздержание, не способен действовать импуль
сивно, он говорит, живет, думает не по естественным побужде
ниям, он сам себя лепит и формирует, сообразуясь со своим
тщеславием, своей внутренней гордостью, со своими тайными
теориями, со своей оглядкой на людской суд. < . . . >
По поводу «Капитана Фракасса» *. Ничто так не коробит
в книге, как контрасты между реальностью предметов и ро
мантической условностью, фальшью персонажей. Все, что ма
териально, — все обстоятельно описывается, живет, существует.
Остальное же: диалоги, типы, интрига — все условно. Стену вы
видите и видите на ней тень героя, а сам герой ускользает,
442
стушевывается, превращается в фальшивую и неопределенную
фигуру. Громадный недостаток этого жанра в слишком густо
положенных красках, — пейзажем, домом, жилищем, костюмом
заслоняется сам человек, платьем — его типические черты, те
лом — его душа.
Понедельник, 9 ноября.
Обед у Маньи. Готье развивает свою собственную теорию:
человек не должен показывать, что чем-то затронут, — это по
зорно и унизительно; не следует проявлять никакой чувстви
тельности, особенно в любви, — чувствительность в литературе
и искусстве есть нечто второсортное. В таком парадоксе, мне
кажется, звучит некоторая личная заинтересованность его ав
тора, желание оправдать перед самим собою отсутствие в его
книгах всякого сердечного чувства... < . . . >
23 ноября.
Мы едем к Мишле, с которым еще никогда не встречались,
поблагодарить его за очень лестный отзыв о нас в его «Регент
стве».
Это на Западной улице, у Люксембургского сада; большой
дом мещанского вида, почти как дом для рабочих. На четвертом
этаже одностворчатая дверца, как в каморках мелочных торгов
цев. Нам открывает служанка, докладывает о нас, и мы сразу
входим в маленький кабинет.
Уже стемнело. Лампа под абажуром позволяет различить
сборную обстановку: мебель красного дерева, несколько значи
тельных художественных вещей и зеркала в резных рамах. Все
погружено в тень и похоже на домашнее убранство какого-ни
будь буржуа, завсегдатая аукционов. Около бюро, на котором
стоит лампа, сидит на стуле спиною к окну жена Мишле, жен
щина неопределенного возраста, с довольно свежим лицом; она
держится прямо, в немного застывшей позе, совсем как бух
галтерша протестантской книжной лавки. Мишле сидит по
средине зеленого бархатного дивана, весь обложенный подуш
ками ручной вышивки.
Он похож на свою же историю: все нижние части на свету,
все верхние — в тени. Лицо — только тень, вокруг которой бе
леют волосы и из которой исходит голос... профессорский,
звучный голос, рокочущий и певучий, который, если можно так
выразиться, красуется, то поднимается, то опускается и создает
как бы непрерывное торжественное воркование.
443
Он «восхищается» нашим этюдом о Ватто; говорит об ин
тересной отрасли истории, которая еще не написана, — истории
французской меблировки. И с живыми поэтическими подроб
ностями рисует он жилище XVI века в итальянском стиле, с
широкими лестницами посредине дворца; потом — большие ан